Древнееврейские мифы
То-то скверными стали мы все;что тряпье — достижения наши;Как осенние листья мы всена ветру от провинностей наших! <…>Ныне Ты, Господь, нам Отец,Глина — мы, Ты нас лепишь из глины,твоего производства мы все!Бог, напротив, жаждет осознания человеком своей эфемерности и неполноценности. Это открытие Бога — и, одновременно, собственной греховности — называется словом tǝšûḇāh — «возвращение» или «обращение». Русский перевод «раскаяние» не передает всей буквальности этого термина. Как и платоновский миф о пещере, тшува предполагает разворот на 180 градусов — к тому, что прежде оказывалось за спиной. Человек в этом представлении призван отречься от всего своего пути, чтобы развернуться к пути Божьему и начать реализовываться.
Пророческая этика, как правило, далека от нормативности: в ней редко предписываются конкретные нормы, а скорее постулируется общая задача человека «искать правду». Тем не менее параллельно с пророческими текстами развиваются и древнееврейские тексты законодательные, где воля Бога кодифицируется в виде непосредственного набора предписаний. Эти тексты лягут в основу Пятикнижия. Многие из них напоминают правовую традицию других древнеближневосточных народов, в том числе давние законы Хаммурапи. Однако, в отличие от обычных государственных законов, они построены не на авторитете царя или общества, а на авторитете Бога — это безусловные законы, за нарушение которых не предлагается какой-либо юридической санкции. Бог сам взыщет с людей их вину за отсутствие справедливого общества, и Вавилонский плен выступает здесь ярчайшим примером такого исторического воздаяния. У пророков уже присутствует концепция договора, затем воплощенная в Пятикнижии; по этому договору евреи должны быть народом Бога, следующим Его предписаниям, чтобы Он и правда стал их Богом. Идолопоклонство и социальная несправедливость — лишь частные случаи отклонения от Его воли, которая, в своем пределе, стремится к всеобщему благу и не может удовлетвориться какими-либо полумерами.
Пятикнижие выдвигает на первый план кодекс из десяти заповедей (Исх. 20:2–17, Втор. 5:6–21), включающих в себя такие, как запреты на убийство, похищение, лжесвидетельство, нарушение супружеской верности, а также предписание уважения к родителям. Однако наивысшей своей точки нравственное измерение еврейского монотеизма находит в так называемом Кодексе святости (Лев. 19) — этико-юридическом пассаже книги Левит. Эта часть книги Левит называется так, потому что начинается с невыполнимого божественного призыва: «Будьте святы, ибо Я свят!» Таким образом, даже святость — ключевое качество Бога — переформулируется как предписание, а не онтологическое свойство. Заповеди святости включают в себя широкий круг ритуальных и повседневных тем, одной из которых является тема разделения: например, запрет засевать поле двумя видами семян или носить одежду из смешанной ткани. Часть из них связана с общественной справедливостью: так, предписывается нелицеприятный суд, запрещается обманывать друг друга, «злословить глухого» и «ставить подножку слепому». Также фигурирует заповедь: при сборе урожая оставлять край поля и виноградника для нищих и бесправных («пришельцев»). Но самая известная заповедь из Кодекса святости — это:
Не таи ненависти на брата — упрекай своего ближнего, чтобы не стать причастным его вине; не мсти и не таи злобы на соплеменника, — но люби ближнего, как себя!
Заключительная формулировка — требование любви к ближнему «как к себе» — станет затем основой для еврейской версии универсального нравственного закона, знаменитого сегодня под названием «золотое правило этики». Действительно, что означают слова «люби, как себя»? Как именно я люблю себя, чтобы этому можно было следовать как моральному принципу? Еврейская традиция прочтет это как прежде всего запретительную заповедь. Так, в арамейском переводе Пятикнижия, Таргуме Псевдо-Йонатана (I тыс. х. э.), эти слова развернуты до «что ненавистно тебе, не делай ему». Любовь к себе тем самым интерпретируется чисто практически, как избегание ненавистного, и эмпатически переносится на «ближнего — такого, как ты». Талмуд приписывает аналогичную трактовку мудрецу Гиллелю Старшему, жившему на рубеже христианской эры.
История об одном иноплеменнике, который пришел к Шаммаю. Сказал ему:
— Обрати меня [в иудаизм], при условии, что ты обучишь меня всей Торе целиком, пока я стою на одной ноге!
Прогнал его Шаммай строительным метром, который держал в руках. Пошел тот к Гиллелю — и тот обратил его. Сказал:
— Что тебе ненавистно, другому не сотвори. Это и есть вся Тора целиком, а остальное — иди и учи!
Устную традицию, восходящую к школе Гиллеля, мы слышим и в Новом Завете. Там Иисус также выделяет две заповеди любви — к Богу и к ближнему — в качестве всей совокупности учения Библии (Мф. 7:12, 22:36–40); он также сходным образом разворачивает слова «люби, как себя» до «как хотите, чтобы с вами поступали бы люди, так и вы поступайте с ними». Это такое же золотое правило этики, только взятое в позитивном аспекте, без «не». По всей видимости, такая трактовка библейского предписания была к I в. х. э. широко распространена. В другом месте Нового Завета сохраняется и негативный аспект золотого правила — запрет «делать другим то, чего себе не хотите» (Деян. 15:20, 28). Именно негативный, запретительный смысл золотого правила остается для еврейской этики основным: его задача в том, чтобы ограждать Другого от моих эготических желаний. Наряду с соседними запретами на злопамятство и мстительность оно направлено на построение идеального общества.
Таким образом, библейскую революцию можно вслед за Эмманюэлем Левинасом описать как переход от священного к святому. То, что было сакральным, давало человеку надежду, — весь строй космической религии с ее мифами, статуями и священными деревьями, — объявляется обманом и уничтожается. Человек остается наедине с безусловным требованием Бога поступать по правде — и не ради спасения души или загробной жизни, а из невозможности действовать иначе. Тем самым Бог выступает инстанцией одновременно и ответственной за существование зла, и возлагающей на человека ответственность за неспособность это зло искоренить.
Пророк Моше видит Землю Обетованную: новоевропейское изображение. Б. Уэст, США, 1801 г.
The Metropolitan Museum of Art
Подобная картина мира не вмещается больше в мифический рассказ. Мифологический сюжет знает точку вызова, проблемы, но знает и точку ее разрешения; теперь же разрешение проблемы перенесено в будущее — не дано, а лишь задано. Местом реализации действий Бога становится история в ее незавершенности. Исторические события осмысляются как последовательное выражение воли Бога, направленной в итоге на пока что недостижимое общественное благо. Поэтому главным субъектом библейской этики выступает не индивид, а историческая сущность, называемая народом. Именно преступления народа в целом — каковы бы ни были его реальные границы — измеряет и судит Господь. Законы Пятикнижия сформулированы чаще всего в единственном числе («да не будет у тебя» или «ты, слушатель, люби»), однако обращены к каждому лишь как к части общества, потому что поставленные ими задачи не решаются на уровне изолированного индивида. Вознаграждением за праведную жизнь будет народное благосостояние — долгое пребывание народа на Земле обетованной, а санкцией за нарушение — изгнание (Втор. 30:18, 20, 32:47).
