Посланец. Переправа

— Ничего, скоро придет в себя, — сказал Лобков.
— Что будем делать? — спросил Шуляков. Он не на шутку испугался. Если Биденко умрет, от него уже не добьешься никаких показаний.
— Подождем, все равно заговорит, — успокоил его Лобков.
Биденко застонал и попытался повернуться на бок. Его сухие губы запеклись и потрескались, лицо стало белым.
— Дай ему попить, — приказал Лобков кавказцу.
— Мы не взяли с собой воды, — сказал кавказец. — Мы тоже хотим пить.
— Тогда побудьте здесь, я съезжу за водой.
— Я тоже поеду с тобой, — сказал Шуляков. — Ребятам надо привезти не только воды, но и что-нибудь перекусить.
— Что вам привезти? — спросил Лобков кавказца.
— Лаваш. Можно грилованную курицу.
— Хорошо, — сказал Лобков. — Мы скоро вернемся.
С тех пор как они привезли сюда Биденко, его мучил один вопрос: надо ли сообщать об этом Джабраилову? Парень пока не раскололся и неизвестно, действительно ли он участвовал в ограблении или это только внутреннее ощущение самого Лобкова. И хотя интуиция ни разу не обманывала его, но ведь и на старуху бывает проруха. А вдруг он и вправду не виноват, а они его истязают? «Ну и черт с ним, что не виноват, — думал Лобков. — Пятитысячную купюру из банка он же прихватил. А раз прихватил, значит, должен отвечать».
— Чего задумался? — спросил Шуляков, глядя на угрюмого Лобкова.
— Не понимаю, чего он молчит, — сказал Лобков. — Может, действительно не виноват?
— Виноват и еще как виноват, — уверенно сказал Шуляков. — Я его вспомнил. Два года назад он приходил наниматься ко мне в охрану. Но чем-то сразу не понравился, и я его не взял.
— Он что, в спецназе служил? — спросил, сразу оживившись Лобков.
— Где-то служил. Где, не знаю, врать не буду. Но то, что служил, знаю наверняка.
— Завтра расскажет, где служил и с кем, — сказал Лобков.
— Почему завтра? — не понял Шуляков.
— Сегодня ему уже не до разговоров.
— Джабраилову говорить будем? — спросил Шуляков.
— Если я его сегодня найду, скажу обязательно. У него вечером важная встреча. Когда она закончится, я не знаю.
— Кто-нибудь с Кавказа?
— Я такие вопросы его гостям не задаю, — сказал Лобков.
Купив воды и курицу с лепешкой охранникам, они оставили их до утра с Биденко, а сами поехали завершать свои дела. Шуляков — в банк, а Лобков в офис, где ему хотелось встретиться с Джабраиловым. Он все же решил рассказать ему о том, что они вышли на след похищенных денег.
По дороге Лобков неожиданно встретил Ольгу Брызгунову. Она шла по тротуару в ту же сторону, куда ехал он. Лобков сначала решил не заметить ее и проехать мимо, но, поравнявшись, все же притормозил и крикнул, распахнув дверь машины:
— Мадам, вас подвезти?
— Ой, ты, надо же? — удивилась Брызгунова. — А я как раз думала о тебе.
— Ну и что же ты думала? — спросил Лобков.
За последние два месяца они виделись всего один раз, и он уже начал скучать по ней. Жена давно приелась. Брызгунова была на пятнадцать лет моложе ее, от нее всегда исходили какие-то возбуждающие токи, иногда от одного ее взгляда у Лобкова начинало стучать сердце. Сегодня она выглядела особенно привлекательной. Сев в машину и захлопнув дверку, она наклонилась к нему, подставляя щеку. Лобков поцеловал ее и, положив руку ей на колено, спросил:
— Ну, так что ты надумала?
— Поужинать с тобой, — сказала Брызгунова.
Она произнесла это так просто, словно вопрос об ужине был уже решен. В другой раз Лобков, не раздумывая, согласился бы, но сегодня ему было не до этого. Он тронул машину с места и ничего не ответил.
— Что-то случилось? — нахмурившись, спросила Брызгунова.
— Я сейчас занимаюсь одним делом, — сказал после длительной паузы Лобков, — и ни сегодня, ни завтра не могу отлучиться даже на минуту. Джабраилов мне этого не позволит. Я — при нем.
— Что за дело? — спросила Брызгунова, явно заинтересовавшись.
— Вы тоже им занимаетесь, — сказал Лобков.
— На кого-то вышли?
— Можно сказать, что да.
Лобков замолчал, давая понять, что дальше его расспрашивать не имеет смысла, он и так сообщил больше того, что мог. Но Брызгуновой не требовалось никаких дальнейших разъяснений. Она сразу поняла, что речь идет о раскрытии ограбления банка. Сегодня утром подполковник Головченко собирал всю оперативно-разыскную группу, и каждый докладывал о том, насколько продвинулся в расследовании. Результатов не было. Выйти на след преступников не удалось. А генерал каждый день требовал результаты. Закончив совещание, Головченко, как всегда, попросил Брызгунову остаться. И спросил, почти по-отцовски глядя ей в глаза:
 
— А что у вас?
— К сожалению, Павел Иванович, обрадовать нечем, — сказала Брызгунова. — На той стороне тоже без перемен.
Сейчас, сидя рядом с Лобковым, она понимала, что даже то, что он сказал ей, было уже слишком большим откровением. Он и так доверил ей столько, сколько не может доверить никому. Спрашивать о том, на кого они вышли, было бесполезно, Лобков все равно не скажет. Но уйти только с тем, что Лобков обронил мимоходом, она не могла.
— Так «можно сказать» или на самом деле вышли? — спросила она.
— Много будешь знать, быстро состаришься, — ответил Лобков. — А я этого не переживу.
— Женщины старятся не оттого, что много знают, а от того, что хотят, но не могут узнать, — сказала Брызгунова. — Страшнее душевных мук нет ничего на свете.
— Чего тебе мучиться? У тебя вся жизнь впереди.
— Я из-за тебя мучаюсь, — сказала Брызгунова.
— А из-за меня чего?
Он повернулся к ней, и они встретились взглядами. И Лобков увидел в ее глазах все, чего так не хватало в жизни. Любовь, преданность, стремление помочь и поддержать в трудную минуту, безоглядную веру в себя, желание всегда быть рядом. Она положила руку на его колено и сказала:
— Я так хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И очень хочу помочь тебе.
— Сегодня взяли одного типа, — сказал Лобков. — Но пока молчит. Ждем, когда расколется. А что у вас?
Она понимала, что должна сказать ему о том, как продвинулось расследование у них в управлении. Сказать откровенно, скрывая, может быть, только самое главное. Иначе он перестанет верить ей, и тогда от него вообще ничего не узнаешь. И поскольку скрывать было нечего, она откровенно призналась:
— У нас никаких новостей пока нет. Роемся в мелких вещественных доказательствах, но ничего существенного найти до сих пор не можем. Начальство нервничает, сегодня генерал вызывал к себе Головченко и сказал, что, по всей вероятности, надо будет приглашать группу из Москвы. На него ведь тоже давят. Его каждый день приглашает к себе губернатор.
— Всполошились все, — сказал Лобков.
— Как не всполошиться? Столько денег в банке украли, а куда они делись, до сих пор никто не знает.
— Куда тебя подвезти? — спросил Лобков.
— Если можешь, до дому.
Он высадил Брызгунову около ее дома, поцеловал в щеку и сказал:
— Как только освобожусь, сразу же позвоню. Думаю, это будет скоро.
Поднявшись к себе в квартиру, Брызгунова несколько минут ходила по комнате из угла в угол, мучаясь от терзавших ее сомнений. С одной стороны, она должна была немедленно позвонить Головченко и доложить о том, что узнала. С другой — не хотела, чтобы у Лобкова возникли неприятности. Ведь если его люди изувечат подозреваемого (а то, что они его истязают, не вызывало сомнений), их могут привлечь к ответственности. Не исключено, что пострадает и сам Лобков. Но служебный долг в конце концов перевесил личные обстоятельства. Она достала из сумочки телефон и набрала нужный номер. Головченко ответил сразу.
— Павел Иванович, мне надо вам кое-что сообщить, — сказала Брызгунова.
— Вы откуда звоните? — спросил Головченко.
— Из дома.
— Через пятнадцать минут я буду у себя, приезжайте, — сказал подполковник и отключил телефон.
По дороге в управление Брызгунова все время думала о том, как может отразиться ее сообщение на положении Лобкова. И пришла к выводу, что никак. Если даже его люди искалечат подозреваемого, об этом никогда не узнают ни суд, ни адвокаты. Увечья должны быть подтверждены официальным медицинским свидетельством. Но пока подозреваемый будет находиться в руках дознавателей, никаких медиков к нему не пустят.