Частица тьмы

Я хмурюсь.
— Он… то есть… думаю, он и мой отец тоже. Да? — Голова идет кругом, и я осознаю, что уже знала это откуда-то, просто знание было глубоко запрятано. Складываю два и два и широко открываю глаза.
— Значит, ты моя сестра?
Она улыбается.
— Да. Я сказала тебе это еще в первый раз, когда мы познакомились, но не удивляюсь, что ты не помнишь — ты была тогда не вполне здорова. Я твоя сестра. Точнее, сводная сестра: у нас разные матери.
  
Матери. И теперь мои мысли текут в другую сторону, к обрывочному образу в памяти: темные волосы, длинные и прямые, как у меня. Быстрая улыбка, поцелуи в щеку, пожелания спокойной ночи. И сразу же образ делается отчетливым, и я вижу ее ясно: мама. И меня накрывает боль и тоска по дому, и желание, чтобы она обняла меня, желание настолько сильное, что становится невмоготу. И у меня есть брат, который щекотал меня и гонялся за мной по дому, и я с визгом убегала, пока мама не говорила, чтобы мы вели себя потише, а то соседи вызовут социальную службу. Горячие слезы обжигают мне щеки.
Шэй поворачивается и кладет руки мне на плечи. Она моя сестра, но та, которую я не знаю — по крайней мере, не так, как знаю маму и Кая. Но в данную минуту она самый близкий для меня человек, и когда я, наконец, поворачиваюсь к ней, она обнимает меня. Мы немножко придавливаем Чемберлена, но он, кажется, не возражает.
И Шэй тоже плачет, словно скучает по ним так же, как и я.
  
24
 
ШЭЙ
 
— Я чувствовал, ты близка к разгадке, — говорит Ксандер. — Когда ты была в контакте с Перси, ты, кажется, почти нашла ответ. — Он само любопытство и любознательность; ни следа скорби или хотя бы печали по Перси, девушке, которая любила его. Пусть она заблуждалась в отношении чувств Ксандера к ней, но ее любовь была искренней. Мысли ее были лишь о нем, даже когда она умирала.
— Возможно, я что-то такое нащупала. Правда, не уверена, действительно ли это то, что я ищу.
— Расскажи мне. Может, мы вместе доберемся до истины, — просит он, но я в нерешительности; мне не хочется возвращаться туда. Он берет меня за руку.
— Есть и другие люди, которых можно спасти. — И в его словах слышится желание, даже страсть. Он отчаянно хочет помочь людям выжить..
И тут внезапно меня осеняет, и я удивляюсь, как не додумалась до этого раньше: он хочет, чтобы выживших было больше.
Я не уверена, что это значит, когда и как это началось и имеет ли значение теперь.
— Шэй? — подбадривает он.
— Ну хорошо, — говорю я. — Помнишь, как мои волосы заново отросли после того, как сгорели в том пожаре? Я сделала так, чтобы они были прямыми, а не кудрявыми, и при этом воздействовала не только на волосы, на протеин, который делает их либо волнистыми, либо прямыми.
— А на что еще?
— Я покажу тебе — так легче. — Его сознание входит в контакт с моим, и я возвращаюсь назад во времени, вспоминаю, что делала. Проигрываю все свои действия, в то же время тщательно сохраняю защитные барьеры, чтобы он увидел только то, что я хочу ему показать, и по мере того, как он переживает это вместе со мной, преобладающее место в его ауре занимает недоверие.
— Ты изменила свои гены? — с сомнением спрашивает он. — Перепрограммировала действительный код в своих клетках, чтобы выпрямить волосы?
— Да.
— Это поразительно, — восклицает он, и мысли так быстро мелькают у него в голове, что за ними невозможно угнаться. — Но ведь это же настоящая эволюция, Шэй, момент, когда люди могут сами решать, какими им быть, как измениться. — Его возбуждение и желание знать, как этого достичь, попробовать самому, почти сметают его собственные защитные барьеры, и я понимаю его яснее, чем когда-либо раньше.
— Но хорошо ли это? Иметь возможность решать, как нам развиваться? — спрашиваю я и хочу почувствовать его ясность, его уверенность, а не сомнение, которое омрачает мне душу.
— Ну, прямые волосы или волнистые — от этого ведь нет никакого вреда, верно?
— Ну нет, наверное. Но я как-то не задумывалась над этим. Тогда я даже не вполне понимала, что делаю.
— Ты можешь спасать жизни. Подумай об этом. Это могло бы открыть целый новый мир для медицины. Если бы ты овладела этим умением и применяла его к другим, то могла бы потенциально излечивать от целого ряда генетически наследственных заболеваний, может быть, даже связанных с нарушением обмена веществ, таких, как диабет.
С тем, что он говорит, не поспоришь, но мне все равно как-то тревожно думать об этом. Где она, та грань, которую мы не должны переступать?
— Но пока что давай вернемся к эпидемии, — продолжает Ксандер. — Как это применимо к ней?
— Ничего определенного сказать не могу. Но я заметила различия — явные различия — в мусорных ДНК между Перси и мною. Если это то, что отличает выживших от умирающих, и если бы мы смогли точно выяснить, какая часть этого важна для выживания, а потом проследить за теми генами, которые участвуют в процессе, тогда, вероятно, их можно было бы изменить.
— Использование современной медицинской технологии для выполнения генетических изменений вполне реально, — говорит Ксандер, — но это требует времени — больше времени, чем есть у больного. Думаешь, ты могла бы изменить гены в ком-то еще?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Полагаю, это можно было бы сделать у другого человека, если войти с ним в контакт. Правда, я не очень понимаю как.
— Ты могла бы попробовать.
Я смотрю на него задумчиво, слегка склонив голову набок.
— Почему я? Я же все тебе объяснила. Попробуй сам.
— Я, похоже, не обладаю тем инстинктом целителя, которым отмечена ты.
И еще одно озарение приходит ко мне в отношении человека, который является моим отцом: возможно, способность исцелять требует большей заботы и любви к другим людям, чем к самому себе. А у него на первом месте он сам, не так ли? Мне становится жаль его. Он любит Келли, я знаю, что любит, но недостаточно. И, возможно, я тоже ему не совсем безразлична, но все равно… недостаточно.
Я качаю головой.
— Не уверена, что у меня получится. Это невыносимо, ты понимаешь? Входить в контакт с умирающими, пытаться спасти их и терпеть неудачу. Я не смогу пройти через это снова.
— Отдохни, Шэй. Утро вечера мудренее. Подумай, что бы ты чувствовала, если бы заболела Келли, а ты не смогла бы спасти ее, потому что не развила свой дар, когда у тебя была возможность?
— У Келли иммунитет. И откуда ты это знал? Септа сказала, Келли живет здесь только месяцев шесть, но разве ты не говорил, что она находится здесь с самого начала — год и несколько месяцев с тех пор, как пропала? А до этого места эпидемия добралась только пару дней назад.
По его ауре пробегает рябь: он раздражен, но старается этого не показать.
— Ты забыла, — говорит он. — Я говорил, что привез Келли к Септе, и это правда, но поначалу не сюда. Сюда я привез ее, когда эпидемия стала распространяться повсеместно; мы ехали через зараженные зоны, и она не заболела, поэтому, скорее всего, у нее иммунитет.
Его объяснение звучит так убедительно, и все же… в душе у меня остается сомнение.
— Келли была на Шетлендах? — спрашиваю я.
— Какое-то время. Не в исследовательском центре. У меня там дом, о чем ты знаешь, поскольку жила в нем сама.
— А она знала Дженну?
Он в растерянности.
— Почему тебя все еще интересует Дженна?
Я не знаю, что ответить, и он с минуту смотрит на меня, потом качает головой.
— Послушай. Что бы ты там ни думала, Келли мне небезразлична. Если ты узнала что-то о ее болезни, скажи мне.
Я в нерешительности, раздумываю, не зная, что могу сказать ему, когда так много из того, что говорит он, кажется сомнительным. Но она его дочь, в конце концов. Может, он знает нечто такое, что поможет мне разобраться?
  
— Я не уверена, что ее болезнь — это болезнь, — наконец говорю я.
— Что ты имеешь в виду?
— У нее, похоже, имеется какая-то странная связь с Дженной. Она знала, как Дженна умерла. В точности. Если она не могла находиться с ней, то как узнала? Тот кошмар, который ей снится.