Падая за тобой (СИ)
— Ах ты, дрянь… Как прихватила… Горячая… — снова переводит на меня глаза. Недобрые… светящиеся каким-то голодом… Наступает на меня, а я не знаю, что делать. Скулю, как трусливая собачонка… Потому что не обнаружат меня- конец моей чести. Обнаружат-тоже конец. У нас разговор с женщинами короткий. Сама спровоцировала, сама виновата. За приличными девушками пацаны не волочатся.
Он опять появился из ниоткуда. Просто схватил Анзора за шею и опрокинул в грязь. На секунду мне показалось, что он ему шею свернул. Но мой горе-поклонничек начал бултыхаться в грязной луже, как свинья, показывая, что живее всех живых…
На следующий день после того, как Алмаз отбил от меня Анзора в первый раз, я увидела этого шакала в школе с огромным фингалом под глазом. Знала, это ответка Алмаза за меня, за то, что ударил.
Сейчас все было ужаснее. Алмаз смотрел на меня, крепко сжимая в руках кисть визжащего Анзора и планомерно ломал ему один палец за другим… Меня трясло, словно я лечу с горы кубарем вниз, передергивало от этого гадкого глухого звука ломающихся костей, но взгляд я не отводила. Словно Он держал меня, словно не давал этого сделать.
Нужно отдать Анзору должное, несмотря на адскую боль, он стонал, но не орал. Не принято здесь кричать среди мужчин. Они ведь у нас из камня. Закричал бы- ввек не отмылся от позора. Так что все, что он мог себе позволить- хрипло стонать, держа здоровой рукой переломанную и смотреть волком на Алмаза.
— Еще раз увижу возле нее, убью. — тихо, вкрадчиво и…устрашающе… Так устрашающе, что я сглотнула.
А потом он снова переводит взгляд на меня, а в нем такая ярость, что хочется убежать далеко-далеко. Подходит и отдирает меня от влажной земли, как щенка, за шкирку.
— Еще раз разрешишь кому-то, кроме меня идти рядом с тобой, накажу, Лала.
А дальше происходит что-то сумасшедшее. Он впечатывается в мои губы, больно, резко, горячо. Я чувствую солоноватый вкус, и это то ли привкус моих слез, то ли кровь от болезненного захвата его зубов на моей плоти, наши зубы ударяются друг о друга, и он нагло проталкивает свой язык в меня. Это так странно, так непривычно, так откровенно… Не знала, что так делают… Мне казалось, поцелуй-это просто прижаться губами к губам… То, что он творит — полное сумасшествие. Отрывается, наконец, и смотрит на меня пьяными глазами.
— Сегодня в шесть будешь ждать меня в пещере с ручьем, у обрыва, поняла? — спрашивает тихо-тихо, так, что слышу только я. Молча киваю, сглатывая.
А потом говорит громко, обращаясь к несчастному с переломанной рукой на полу. Но глаз с меня не сводит. В них такой блеск яркий, а еще триумф… Я этот взгляд потом часто у него буду видеть- на ринге и… не только…
— Передай всем, Анзор, что Камила моя. Я ее сватать приду. Чтобы никто больше на нее не смотрел, а то зубы пересчитаю…
Мы идем к школе вместе. Рядом. Бок о бок. Я и Алмаз. И на нас смотрят все. Мои щеки горят и я почти не вижу дороги от волнения, глаза в пол от страха, трепета и стеснения, а сердце предательски радостно готовится выпрыгнуть из груди… Потому что впервые в жизни я иду рядом с кем-то, с кем я ничего не боюсь… Кроме него самого…
Глава 6
Глава 6
Алмаз
— Ты что устроил, сопляк? Кто тебе разрешал?! — кричит отец, то и дело закрепляя свои слова ударами по деревянному столу. — Мало ли что ты там напридумывал себе?! Фильмов пересмотрел?! В Ромео поиграть захотелось?! Ты вообще где живешь, ничего не попутал?! — кричит, распаляясь и краснея все больше и больше.
— Отец, я женюсь на ней. Это решено, — только лишь могу ответить жестко на его крики.
— Женится он… Это ж надо, — теперь ходит по комнате нервно из стороны в сторону, — так у нас дела не делаются… Ты о девушке подумал? О ее репутации? Что люди скажут? Это у тебя гормоны играют, а ее честь не вернуть…
Устало закатил глаза.
— В чем проблема, отец? Я женюсь на Камиле. Люблю ее. О девушке я как раз и подумал. Сколько еще эти уроды будут ее задевать. Этот Анзор сам по ней слюни пускает… Да все пускают… Она такая… — замолчал… Неудобно перед отцом это обсуждать.
Он устало вздыхает и проводит руками по лицу, словно собираясь с мыслями.
— Что толку, что они на нее заглядываются… — шепчет себе под нос папа… — чтобы не видел тебя рядом с ней, понял? Увижу хоть раз- посажу на цепь, как пса… Школу закончишь-в армию пойдешь. Отслужишь. Там и поговорим. На Камилу твою посмотрим, чего стоит… Как тебя ждать будет… Дождется ли…
Поджал губы, но промолчал. Такое я предвидел. В армию и сам хотел… Просто правильнее было бы сейчас ее засватать… Чтоб спокойно ходила по селу… Не как загнанный зверек, а как моя… Да и слишком яркой была ее красота… Такую красоту без внимания не оставляют… С такой красотой две дороги- либо к большому счастью, либо в бездну… Ну да ладно… Поговорю с отцом позже, он у меня отходчивый… Впереди еще почти год…
Сижу с родаками, а мысли о ней… О ее запахе, о ее взгляде, об этом теле горячем, что под тряпками… И знаю, что не должен думать так о ней, что повода не давала, но не могу не думать… Как увидел еще у ее дома, как этот мудак за руку ее зацепил, когда портфель вырывал, красной пеленой все заволокло. Если бы посмотрела на него хоть раз, заговорила бы с ним, ее бы тоже наказал. Сильно бы наказал. Больно бы сделал. Но она молодец, повода не дала… Ломал этому говнюку его костяшки, а сам утопал в ее глазах. Все для нее сделаю, всех прогну, всех уважать ее заставлю… Чтобы никто даже взгляда на нее поднять не смел… Чтоб только я на нее смотрел… Только я ее трогал… Только я… С того дня, как пас ее поздно вечером у школы, у меня башку прострелило окончательно. Ее лицо такое близкое, губы влажные приоткрытые… Так и хотелось впиться в них… И она хотела… Просто боится, девочка… Я тоже боюсь… Я тоже ничего не знаю из того мира, куда меня с ней влечет… Но как услышал это ее «Алмаз»- хриплое, нежное, женственное, утробное, понял, что падаю в бездну… Что хочу, чтобы говорила так снова и снова… Падала за мной… И падала ведь, когда я потерял над собой контроль и поцеловал-таки…… А потом утонул в ней… И больше мне не всплыть.
Как же медленно тянутся часы… Стрелка бежит вперед, а меня прям лихорадит, как хочу ее увидеть без посторонних глаз… И страшно самому, что могу сорваться… Что заманиваю, как мотылька, на огонь, лишь бы крылышки ей не сжечь… Решил выйти заранее… Немного проветриться… Пар выпустить, а то за себя не ручаюсь…
Она пришла к роднику с большим серебряным кувшином, какой носили наши девушки и женщины для сбора воды. Наше село не знало таких благ цивилизации, как водопровод. Все продолжали прокладывать себе дорогу жизни бытом, коим жили наши предки сотни лет назад. И дело тут даже не в том, что власти ничего не делали. Наш край был столь суров и скалист, что технически проложить к каждой саманной сакле воду было попросту невозможно. Какой-нибудь европеец из швейцарского села со всеми удобствами уровня пятизвездочного отеля сейчас бы скептически засмеялся. Но на то он и швейцарец. Чтобы изменить что-то в жизни горца, надо было сдвинуть каменные глыбы покрепче тех, что держали на своих хребтах наши скромные жилища — наши традиции и нравы, которые не давали возможности появиться даже слабой тени чего-то нового…
Пришел заранее. Спрятался за кустом. Увидел стройный силуэт, бесшумно семенящий к нашему месту… Тогда еще, конечно, не нашему… Но потом оно станет для нас именно таким. Вижу, как нервничает, руки подрагивают, то и дело поправляют огромный шерстяной платок, закрывающий и голову, и туловище до талии. Я подошел как можно бесшумнее, почти уперся ей в спину. Когда она почувствовала мое теплое дыхание, со страхом дернулась и тихо пискнула. Я нежно провел по ее плечам, собирая все свое терпение в кулак… чтобы не сделать ничего того, что испугает ее, что опошлит меня в ее глазах… Не удержался, смахнул шерстяную ткань вниз, высвободил толстую косу, распустил ее, вдохнув дурманящий аромат ее волос. Какие у нее были волосы… Они сплели вокруг моего сердца паутину, пленив его навсегда. Дышу ими, нежно перебираю в руках прядь за прядью и ревную даже к ветру, который, словно обрадовался тому, что они теперь распущены, нервно их треплет, вторя моим движениям.