Прекрасная маленькая принцесса (ЛП)

— Хорошо, — наконец говорит она, но не похоже, чтобы она надеялась получить ответы, которые ей нужны.
И это меня поражает. Потому что в глубине души Сильвия всегда сохраняла оптимизм и стойкость, которые меня поражали. А теперь, похоже, я наконец-то дошел до ее конца.
— Хорошо, — соглашаюсь я, хотя сердце замирает.
— Тогда до встречи. — Говорит она, махнув мне рукой. Затем она поворачивается и бежит вверх по ступенькам, торопясь успеть на урок, пока не пропустила что-нибудь. Я смотрю ей вслед, завороженный ее женственной фигурой. Она сменила свои скромные летние платья на прочные джинсы и кофты с длинными рукавами, и, хотя они прикрывают больше кожи, мне нравится, как ткань обнимает ее тело.
Что я за чертова развалина? Я столько времени вымещал свою злость на Сильвии, а теперь, когда я окончательно уничтожил все шансы на счастье между нами, я никак не могу выбросить ее из головы. Мне постоянно снится она и ночь, которую мы провели вместе.
Я едва могу выдержать, как сильно мое тело жаждет ее. Но каждый раз, когда у меня появляется шанс осуществить свое желание, чувство вины поднимает свою уродливую голову, разрушая мое самообладание.
Расчесывая пальцами волосы, я грубо дергаю их за корни в расстройстве. Затем я поворачиваюсь, чтобы направиться в класс, и грозовое облако эмоций нависает надо мной.
  
26
 
СИЛЬВИЯ 
 
Петр улыбается мне мега натянутой улыбкой с нижней ступеньки лестницы, когда я наконец выхожу из своей спальни. Судя по всему, последние десять минут он провел в беседе с моим отцом. И вот, когда я делаю первые несколько шагов, под лестничной площадкой появляется мой отец.
— Я верну ее к одиннадцати, сэр, — обещает Петр, пожимая отцу руку.
Странно. За несколько недель нашего знакомства он не мог выдержать меня дольше нескольких часов. Каждый раз он высаживал меня до десяти. А теперь он просит отпустить меня до самого комендантского часа?
Хотя мне и не хочется это признавать, но он меня заинтересовал.
— Готова идти? — Спрашивает Петр, присоединяясь ко мне, когда я спускаюсь по лестнице.
Я опускаю взгляд на свои темные джинсы и толстый слой фланели и кожи, дополненный шарфом и шапочкой.
— Не знаю. Я ли это? — Спрашиваю я. Все, что он сказал, — это одеваться потеплее.
— Ты выглядишь идеально, — уверяет он, беря меня за руку.
Несмотря на себя, во мне закипает нервное возбуждение.
— Повеселитесь, — говорит отец с легким весельем, как будто он знает какой-то великий секрет. Я оглядываюсь через плечо, прежде чем позволить Петру провести меня через парадную дверь.
— Куда мы идем? — Спрашиваю я, пока он ждет, пока я заберусь в его Корвет.
— Увидишь, — дразнит он с озорной ухмылкой.
Какого черта? Настроение этого парня меняется как выключатель. Я наблюдаю за его спортивной пробежкой вокруг передней части машины, совершенно обескураженная его энтузиазмом. На протяжении нескольких месяцев он относился ко мне как к мертвому грузу, от которого он не хотел бы ничего лучшего, чем избавиться. А теперь он хочет, чтобы я обрадовалась сюрпризу?
В моей голове промелькнула мрачная мысль о том, что он, возможно, действительно планирует убить меня и избавиться от мертвого груза. Но нет, он не стал бы поступать так безрассудно. Потому что независимо от того, будет ли мой отец преследовать его или нет, мои братья уже доказали, что могут наложить на него руки — и наложат, если он причинит мне вред.
Его спортивный автомобиль скользит по темным улочкам Форест-Глена, когда он выезжает на шоссе 94 и вливается в межштатную трассу. И сегодня, хотя он не произносит ни слова — как обычно, — атмосфера искрится невысказанным волнением.
— Так, Петр, ты начинаешь меня пугать. — Говорю я, не в силах больше молчать. — Ты отвезешь меня на какое-то кладбище с привидениями и убьешь?
  
Он слегка хихикает, его серые глаза пляшут, когда он смотрит на меня.
— Сегодня никто не умрет, — обещает он, когда видит искреннее беспокойство на моем лице. — Мы почти у цели. — Добавляет он. — И я думаю, тебе это очень понравится.
Я пожевала губу, но кивнула и снова обратила внимание на дорогу. Когда он снова съезжает с шоссе, я узнаю, что мы едем в ботанический сад, расположенный за чертой города. И когда я бросаю взгляд в его сторону, Петр снова одаривает меня блестящей улыбкой.
— Сады вообще открыты в такое время? — Спрашиваю я, еще более озадаченная, чем прежде.
— Ты сегодня просто переполнена вопросами, не так ли? — Поддразнивает он, и это возвращает меня к тому легкому балагурству, которым мы обменивались во время наших долгих выходных в Нью-Йорке.
От этого напоминания у меня снова замирает сердце, и я гашу огонек надежды, который грозит разгореться в моей груди.
Припарковавшись на внушительной парковке для посетителей, Петр глушит двигатель своего Корвета и вылезает из машины. Я следую его примеру, с любопытством оглядываясь на количество людей, стекающихся к входу. Очевидно, это нечто, и я в шоке от того, что Петр нашел в моем родном городе нечто такое, о чем я даже не слышала. Но родители и дети, молодые пары и старики — все кипят от восторга, выстраиваясь возле дверей в ожидании входа.
Взяв меня за руку, Петр ведет меня в конец очереди, и снова мы как будто становимся обычной парой. Никаких пропусков без очереди, никаких грандиозных блюд, демонстрирующих его богатство. Мы делаем то, что может сделать каждый, и именно это заставило меня впервые глубоко задуматься о том, что же заставляет Петра быть таким.
— Ты все еще выглядишь смущенной, — шутит он, пока мы ждем своей очереди.
Его пальцы по-прежнему переплетены с моими, и я остро ощущаю тепло, исходящее от его ладони.
Так и есть. Я чертовски растеряна. Кто такой Петр, на самом деле? И как эта его сторона соответствует его истинной личности? На нем столько масок, и он меняет их с легкостью, которую я не понимаю. Почему я не могу иметь этого Петра все время? Ведь если бы я могла, то была бы счастлива. А вот с его темной, меркантильной половиной я не знаю, как жить дальше.
— Ты серьезно никогда этого не делала? — Спрашивает он, шокировано поднимая свои точеные брови.
— Не ходила в ботанический сад после наступления темноты? Нет, никогда. — Порыв ветра хлещет меня по лицу, и я внезапно благодарна за все свои слои.
Я засовываю свободную руку в карман, чтобы защитить пальцы от пронизывающего холода, и, к моему удивлению, Петр делает то же самое с моей второй рукой, засовывая ее в карман своего пиджака с шелковой подкладкой, не распуская наших сцепленных рук.
— Мы здесь ужинаем или что-то в этом роде? — Спрашиваю я, пытаясь выжать из него удивление.
Надеюсь, что так. Я ничего не ела с самого завтрака и надеялась, что за ужином он наконец расскажет мне, что с ним происходит. Он ведь обещал мне объяснения.
— Такая нетерпеливая, — укоряет он. — Может, вместо того чтобы играть в двадцать вопросов, ты расскажешь мне, над какими проектами ты работала в последнее время?
Его серые глаза держат меня в плену, с нетерпением ожидая, когда я перейду к делу.
— Проекты? — Спрашиваю я.
— Ну, да. Для колледжа или то, что ты рисовала для развлечения, — уточняет он.
Нет, спасибо. Потому что рисунок углем, над которым я работаю для выпускного, кажется мне сейчас слишком личным. Я пожимаю плечами, давая ему полуправду, чтобы не вдаваться в подробности.
— Я решила попробовать написать большую работу, что-то вроде пейзажа, как у Адольфа Аппиана.
— Ммм, — хмыкает он с интересом. — И ты используешь кусочки хлеба для смешивания?
Почему меня так задевает осознание того, что он слушал меня в тот день, я не могу сказать. Но мой желудок вздрагивает, когда он пересказывает мне историю искусств.
— Нет. — Я тихонько смеюсь, вспоминая, как приносила в колледж буханки хлеба для своих работ. — Просто старую лоскутную ткань.