Навсегда моя (СИ)

– Слушай, я тоже не профи в этом деле. Но у меня хотя бы до земли успевают долететь, – подтрунивает Глеб. 
– Сейчас еще посмотрим: кто, кого! – уверенно заявляю и совершаю очередную попытку. 
Палочка снова пропитывается мыльным раствором, и я, сосредоточенно закусив губу, дую. 
– О! Смотри! – от восторга прикрикиваю, когда огромный пузырек взлетает в воздух, и переливается, от попаданий на него лучей солнца. 
  
– Осталось девятьсот девяносто девять, – шутливой интонацией произносит Гордеев. 
– Я буду до пенсии этим заниматься.
– Ладно, так уж и быть! Помогу тебя. – И мы, как два озорных ребенка, заполняем улицу прозрачными шариками. 
Но самое забавное в другом: мы действительно ощущаем себя детьми. Теми самыми, которые должны были подружиться восемь лет назад, и играть в огромном дворе особняка днем, а вечером рассказывая под фонарем страшилки. Вот только когда я пересекла порог нового дома, не только мое детство закончилось, и Глеба тоже. Я всегда знала, что он улыбался, смеялся, был озорным мальчишкой, правда до меня. 
– Твое желание должно исполниться, – говорит Гордеев, выбрасывая в урну пустые тюбики от пузырей. 
– Надеюсь, – мне немного грустно, потому что больше всего на свете я хочу быть свободной. Вырваться из-под оков чьих-то ожиданий. 
– Что там у нас дальше по списку обязательных дел, которые нужно исполнить до наступления зимы? – Глеб будто считывает мои эмоции и не задает лишних вопросов. Мне даже приятно, что он не давит, наоборот терпеливо ждет. Сказать по правде, я тоже жду. Мне почему-то кажется, у него есть, что мне рассказать. 
– Не знаю, – неуверенно отвечаю, взглянув на Гордеева. Мы идем медленным шагом вдоль аллеи, наслаждаясь прогулкой. 
– Тогда предлагаю вкусно поесть.
– Мне нравится, – с улыбкой говорю я. 
Наши руки с Глебом случайно соприкасаются, и он вдруг переплетает наши пальцы. И делает это так с одной стороны обыденно, а с другой, будто не хочет акцентировать мое внимание, что мы стали ближе. Я смущенно прикусываю губу и отвожу взгляд, ощущая, как щеки накрывает легкий румянец. 
Это же точно не сон? Мне так страшно потерять то прекрасное, что я неожиданно приобрела. 
Обедаем в итоге в закусочной, Глеб выбирает шаурму, а я суп. Хотя мне тоже охота поесть вредной еды, но пока не определюсь точно насчет своего будущего, не рискую набирать лишние калории. 
– Бери, – и словно дьявол, Гордеев начинает пытаться накормить меня картошкой фри. Протягивает ломтик к моим губам и смотрит заговорщическим взглядом, мол отказы не принимаются. 
– Я не ем такое, ты же знаешь. 
– Почему?
– Там двести семьдесят шесть калорий, – чеканю информацию из справочника. Глеб закатывает глаза, отложив картошку. 
– Прекращай, а то чокнешься. 
– Для балерины ее вес – это… – с придыханием произношу, но Гордеев меня перебивает. 
– Я много читал про балет и знаю, что вес не всегда и не для всех важен. 
– Но нам говорили… – пытаюсь аргументировать. – Твоя мама… 
– Моя мать сбрендила и она не тот человек, который может тебя чему-то учить. В конце концов, Даша, – с его губ слетает тяжелый вздох. – Ты уверена, что в балете самое главное это не есть картошку фри? Может важнее другое? Например, чтобы сердце пело в унисон с танцем. Или… 
– Чтобы кто-то приходил смотреть на тебя, и его глаза горели, – сглотнув, шепчу себе под нос. 
Наверное, не стоило это говорить. Да и фраза прозвучала как-то в укор что ли, будто я предъявляю претензию Глебу. Мне сразу вспомнились букеты с черными розами, насмешливые взгляды, ухмылка на его лице. Сложно, конечно, в одночасье вычеркнуть прошлое и зажить счастливым настоящим. Поверить в это настоящее.
С другой стороны, мне и самой как-то неловко за свой тон. Сердце сжимается, и чтобы успокоить его волнительные ритмы, я хватаю эту несчастную картошку и кладу в рот. Жарено-соленый привкус обволакивает язык, но отдаю должное, это вкусно! Настолько, что мне хочется еще и даже тревога переходит на задний план. 
– Даша, – Гордеев подает голос спустя, пожалуй, минуту, если не больше. Я вздрагиваю, отчего-то боясь услышать плохое. 
– Вкусно, ты прав, – отгораживаюсь от старой темы и снова тянусь за проклятой картошкой. Правд Глеб вдруг касается моей руки, не дав взять ломтик. 
– Я буду приходить к тебе, – так мягко и заботливо произносит он. – Я и раньше всегда смотрел на тебя с горящими глазами. И мне правда неважно, сколько людей будет в зале и какой у тебя будет вес. Знаю, что танцевать для одного зрителя не комильфо, но обещаю, что мы соберем твою личную фанбазу. 
– Глеб… – к глазам подступают слезы, у меня даже губы дрожать начинают. 
– Просто делай то, что тебе хочется самой. Угу? Хочешь, есть картошку, ешь! Хочешь танцевать, танцуй! Хочешь стать футболисткой, становись. Не нужно делать что-то в угоду кому-то слышишь? Самое важное это вот тут, – он бьет себя ладонью по груди. – И ты должна слушать в первую очередь этот орган, а не остальных. 
– Глеб… 
– Всегда хотел тебе это сказать, но не находилось случая. Так что… 
Склонив голову, я смахиваю слезу, которая предательски скатилась по щеке. Но это слезы счастья, того о котором я так долго мечтала. У меня появился друг. Нет! У меня появился особенный человек. Моя семья. Наконец-то я не одна.
– Спасибо, Глеб.
  
Глава 30 - Даша
 
– Поехали? – Глеб крутит в руке брелок от машины, стоя в коридоре нашего летнего домика. Я еще раз оглядываю себя в зеркало, наношу тинт на губы и делаю глубокий вдох. 
– Ты уверен, что хочешь прийти в универ так рано? – на всякий случай уточняю, ведь у Глеба нет первой пары. Он решил ехать со мной, чтобы мне не было одиноко в дороге, а потом и в холле. Он вообще как-то изменился за последние несколько дней, стал таким заботливым, приветливым. И, несмотря на всю его напыщенность, Гордеев соблюдает определенную дистанцию. Нет, конечно, он лезет обниматься и поцеловать, но дальше не заходит. Хотя я была уверена, что такие парни как Глеб не готовы для отношений “держу ее за руку, и мне этого хватает”. 
– Конечно, пошли, – он выходит первым, я иду следом. 
Сегодня довольно ветрено, надо было надеть шарф. Правда, не только это мысль заставляет меня тревожиться: из особняка выходит мать Глеба. Она ведет за руку ту девочку, которую недавно удочерила. И мне при виде них становится горько. Не столько за то, что меня отодвинули, сколько за судьбу этой малышки. Ведь она повторит мой опыт и повезет, если у нее не окажется травмы. 
Кукла… Игрушка, в руках мастера. 
С нами – детьми из приюта можно делать, что угодно. Даже ломать.
Глеб тоже раздражается. У него аж по скулам желваки бегать начинают. И взгляд становится такой непроницаемый, холодный, как раньше, до момента нашей близости. Он будто снова закрывается ото всех, погружая свой мир в невидимый купол. 
Анна Евгеньевна садится в машину, ее новая подопечная тоже, а уже через несколько минут черный мерин скрывается за пределами дома. 
– Глеб, – подхожу к нему, но не успеваю взять за руку, он отходит раньше. Открывает пассажирскую дверь и кивком намекает, чтобы я садилась в салон. 
– Поехали, а то опоздаешь, – настроение у Гордеева явно упало до плинтуса. 
– А может, не поедем никуда? – я еще ни разу не прогуливала занятия и такое предложение даже для меня в новинку. Но хочется приободрить Глеба, так как он приободряет меня. 
– Не стоит. Все нормально, поехали. Стены дома знаний - творят чудеса! 
Спорить не решаюсь, да и может Гордеев прав, учеба все-таки неплохо отвлекает. 
До универа мы едем молча, вернее слушаем радио. Ведущий шутит на тему погоды и свиданий, иногда я так поддаюсь его настроению, что тихонько хихикаю. Глеб тоже улыбается, коротко, довольно сдержанно, но улыбается! Что-то мне подсказывает, что не из-за шуток, а потому что на меня поглядывает. От этого на сердце становится хорошо.