Полный спектр

Полная решимости укрепить свой протест, я протискиваюсь через узкие прутья кованого забора в той части территории, которая почти затенена высоким вязом. Сейчас время для чтения, у меня нет часов, приходится полагаться лишь на свои ощущения, чтобы вернуться в срок и не попасться на глаза кому-нибудь из монахинь по пути обратно в свою часть здания.
Мои действия слишком рискованны по множеству причин, одна из которых – получение наказания за попытку побега. Технически никто и не сбегает, я просто хочу отправиться на небольшую прогулку с определенной целью, но если меня все же застукают, вряд ли руководство монастыря станет слушать разъяснения. Главная опасность заключается в том, что маленьких девочек там, за пределами этого старинного и прочного забора, возведенного вокруг давних строений, слишком часто подвергают вещам, которым не следовало бы. Их похищают, продают, оскверняют и ломают, я уже проживала подобное раньше, и добровольно отдавать себя вероятности нового похищения – ужасная глупость.
  
Но четыре года в послушницах так или иначе только укрепили мое внутреннее упрямство. Может быть, если бы не письмо, полученное некоторое время назад, я бы оставила любые попытки побольше узнать о внешнем мире. Что сделано, то сделано, и как только мое худощавое тело с царапающей болью оказывается по другую сторону решетки, делаю глубокий вдох, крепче сжимая конверт, что держу в руке. Прозвучит нелепо, но голова немного кружится, как будто даже сам воздух за забором другой на вкус, он похож на тот, которым я дышала в Канзасе.
Сероватая бумага пострадала в местах, где я слишком часто прикасалась к ней влажными от пота пальцами, обратного адреса нет, только открытка из Бостона, на которой изображена статуя Джорджа Вашингтона. Будь я старше и имей хоть немного денег на билет, никакие стены не удержали бы меня от порыва запрыгнуть в автобус и отправиться в путешествие прямо как в историях из детства. Но документы, восстановленные социальными службами, хранятся под замком в кабинете матери-настоятельницы, а Бостон слишком далеко, так что из стартового набора для приключений у меня всего лишь час времени и незнакомые окрестности.
Человек, доставивший меня в Святой Мартин, четко и ясно предупредил, что ни при каких условиях я не должна покидать пределов монастыря. Его звали Каллум Роддс, и он возглавлял группу людей, что помогли нам выбраться из той ужасной западни. По-своему я благодарна ему, но не более, приехать сюда не было моим решением, и он это знал.
Иногда полковник приезжает, чтобы оставить пожертвование и справиться о моей жизни, обычно я сухо рассказываю, как проходят уроки в местной школе, и умалчиваю о минусах, просто потому что не уверена в последствиях излишней болтовни. Однажды я с надеждой спросила, можно ли мне вернуться, но по взгляду Роддса поняла, что возвращаться некуда.
В последний свой визит он был немногословен, казалось, что на его суровом лице больше вины, чем обычно. Уходя, он оставил мне этот конверт, подписанный размашистым каллиграфическим почерком, теперь это все, что у меня есть, помимо регулярного желания разрыдаться.
«Здравствуй, Ремеди!
Надеюсь, ты свыклась с пребыванием в Святом Мартине. Мне жаль, что тебе пришлось отправиться так далеко. Поверь, это лучшее из того, что они смогли придумать. Я не должен говорить это, но тебе вовсе не обязательно слушать все, что твердят монахини. Жизнь гораздо сложнее, и ни одна проповедь не подготовит к тому, что творится в мире, уж я-то знаю.
Ты завела друзей? Все еще хранишь ту резинку? Лакрица на вкус как лекарство от кашля, но, кажется, я начинаю к ней привыкать.
Кстати, забыл представиться, меня зовут Уэйд, но на фото Джордж Вашингтон с приветом из Бостона. Береги себя и не позволяй никому тебя обижать!»
Я знаю слова наизусть, потому что среди здешних учебников и церковных книг это письмо стало настоящим глотком свободы. Отряхиваю колени, поднимаясь на ноги, и с улыбкой дотрагиваюсь до резинки, прочно удерживающей мою длинную черную косу.
Дорога, ведущая в ближайший город, пыльная и пустая, здесь не так часто проезжают автомобили, я слышала от сестер, что поблизости есть фермерская лавка, куда иногда доставляют овощи, выращенные на территории монастыря, в обмен на мясо, молоко и яйца. Если я пойду в ту сторону и кто-нибудь узнает в моем наряде платье послушницы, об этом, скорее всего, доложат матери-настоятельнице. Поэтому решаю выбрать наименее рискованный путь, спеша в сторону большого поля, раскинувшегося между двумя лесными полосами.
Почти бегу вдоль линии близко растущих деревьев, ощущая, как высокая трава царапает ноги: на мне плотные гольфы, но даже они не спасают от хлестких ударов. И, хоть прошло всего не более десяти минут, я уже достаточно запыхалась и умираю от жажды, карабкаясь на холмистое возвышение. Еще спустя примерно пять минут, когда, наконец, удается подняться, передо мной открывается живописная панорама небольшого городка, в центре которого возвышается башня с часами.
– Идеально, – широко улыбаясь, шепчу, двигаясь вниз по склону, чтобы обогнуть большое дерево. Теперь я хотя бы узнаю, в котором часу лучше вернуться.
– Осторожно! – кричит кто-то, когда дерево остается позади. Собираюсь обернуться, но ноги за что-то запутываются, и я падаю, спотыкаясь, едва успевая выставить руки перед собой.
– Ой! – Жжение в ладонях моментально портит все веселье. Переворачиваюсь на спину, прикрываясь от слепящего солнца, в поле зрения появляется маленькая темноволосая девочка лет семи, сидящая на самой нижней ветке, ее зеленые глаза в ужасе исследуют мою разбитую коленку. – Прости, я не хотела!
Она спрыгивает вниз и приседает на корточки передо мной, только теперь замечаю, что вокруг ног запуталась длинная проволока, а рядом с ней лежит тяжелый на вид розовый рюкзак. Девочка ловко скидывает коварную металлическую петлю с моей щиколотки, с выражением сожаления глядя на порванный гольф и пятно крови на нем.
– Я не думала, что здесь будет кто-то еще, – шепчет она, почти извиняясь. Затем ее взгляд снова возвращается к моему лицу.
– Зачем тебе все это? – спрашиваю, оглядывая спутанный моток проволоки. По земле рядом с ним разбросаны несколько банок из-под газировки и картонная коробка, наполовину выглядывающая из рюкзака. Жадно глотаю слюну при виде «Колы», я не пила ничего, кроме воды, молока и горького чая, уже бог знает сколько. Хотя нет, есть еще вино для причастий, но оно еще хуже жажды.
– Хочешь? – Девочка протягивает мне одну банку, и когда маленькие пузырьки с шипением касаются языка, я невольно закрываю глаза, неохотно глотая драгоценный нектар. – Бери еще, мне не жалко!
Робко принимаю вторую банку газировки, решая, что выпью ее перед тем, как перелезть через ворота на обратном пути. Мы обе встаем, и девочка нерешительно бросает взгляд на дерево.
– Я делаю фотографии.
Ее голова кивает в сторону еще одной банки, привязанной к необъятному стволу куском металлической проволоки. Похоже на бред сумасшедшего, я нигде не вижу фотоаппарата. Кто знает, быть может, за четыре года, проведенных мною в монастыре, люди научились снимать окружающую действительность силой мысли.
– Меня зовут Элли, а тебя?! – спрашивает она, откидывая с лица густые темные волосы.
Мои глаза в удивлении распахиваются. Дядя Джейме рассказывал, что в одной из зарубежных интерпретаций «Волшебника страны Оз» героиню тоже звали Элли. Это самое странное совпадение, на секунду я надеюсь, что мне не почудилось, и падение не причинило вреда разнежившимся в безопасной обители мозгам.
  
– Я Ремеди. Ты сказала, что делаешь фотографии. Как?
Лицо Элли озаряется, словно она всю свою жизнь только и ждала этого вопроса. Она начинает расхаживать передо мной, облизывая губы и размахивая руками. Я, конечно, знала, что большое количество газировки приводит к нервному возбуждению, но ее энтузиазм переходит все мыслимые рамки.