Записки нечаянного богача 4 (СИ)

— По банкам садят, — равнодушно заметил Головин, когда я насторожился. — Километра два с лихом до них. Трое стрелков: две двустволки, «тулки», вроде, и «сайга».
Спорить с экспертом, что среди леса влёт на слух по голосам различал стволы и калибры, как я — ворону от сороки, было глупо. Кто на что учился. А уж он-то науки впитывал и тренировал явно с большими усердием и успехом. Поэтому, когда правая рука его поднялась вверх, а потом указала кистью следовать за ним налево, я возражать тоже не стал.
  
На площадку возле избушки, невеликой, в два окна, почти вросших в землю, вышли по натоптанным следам, судя по заветренным краям лыжни — вчерашним. Рядом с первой колеёй от полозьев, глубокой, легкими лентами тянулась вторая, видимо, оставленная лесником. На дворе, хотя забора вокруг никакого не было, стояли три вооружённых мужика сильно в возрасте.
— День добрый честной компании да Бог в помощь! — опередил меня Головин. Наверное, к лучшему — у него всяко было побольше опыта в общении с вооружёнными людьми. Находившимися, к тому же, как говорится, «будучи находясь в состоянии».
— И вам не хворать, — прогудел самый большой и, кажется, самый старший дед с бычьей шеей и щеками бульдога. Очень крупного и очень старого.
— Угостите сигареткой, а то так выпить хочется, что переночевать негде? — продолжал паясничать приключенец, вгоняя в тоску моего внутреннего скептика. Сам же при этом снимал рюкзак, заметно стараясь не делать движений резких и лишних. Старые охотники, конечно, народ обстоятельный, с техникой безопасности знакомый, но случайности потому так и называются, что их редко ожидаешь заранее.
— Чего б не угостить, если человек хороший? — кажется, заинтересовался большой.
— Куревом богаты, а вот насчет выпить — посложнее задачка, — включился второй, чем-то напоминавший сенатора Кузнецова и Ивана Степановича, главного врача из Белой Горы. Наверное, аккуратно подстриженными седыми усами.
— На этот счёт — ни слова больше! — и вождь приключенцев жестом фокусника достал прямо из закрытого, вроде бы, рюкзака, и поднял над головой двумя руками четыре бутылки. И ведь ни разу не звякнуло ничего до сих пор! И это я ещё колдун!
— О! Наш человек! Проходите, гостями будете! — оживились все охотники до водки и банок.
Мы сидели в комнатушке с низеньким потолком, полом, выложенным старыми транспортёрными лентами и рядами нар вдоль стен, прерываемых только дверью, буржуйкой и окнами. Атмосфера, как и интерьер, была самая что ни на есть спартанская: минимум деталей, максимум эффективности, сурово и по-мужски.
Большой дед, Иван Трофимович, оказался директором Княжьегорского леспромхоза. Пост этот он занимал тыщу лет, как признался сам. И то, что больше действующих относительно крупных предприятий, если верить Серёгиной справке, в посёлке не было, говорило в пользу старика лучше всего. Хотя он, кроме этого, оказался замечательным рассказчиком и увлечённым охотником — байки травил так, что заслушивался даже внутренний фаталист.
Главный врач, Пётр Ильич, но не Чайковский, а совсем даже Бунин, тоже охотник со стажем, чудесно пел, пародируя то Утёсова, то Бернеса. А когда я спросил, не оканчивал ли он, часом, академию имени Кирова в Ленинграде, вскинулся и завалил меня вопросами: как я догадался и кого ещё оттуда знаю? Чудом удалось свалить всё на случайное удачное предположение, под издевательским взглядом Головина, в котором громко звучала фраза про Штирлица и провал.
Лысый, но с шикарными — перец с солью — усами, Виталий Палыч руководил тут железной дорогой, и тоже, как сам сказал, с незапамятных времён. Он сыпал специальными терминами и ласковыми названиями локомотивов, тележек, вагонов и прочей крупногабаритной техники, стучащей круглыми колёсами по плоским рельсам. Балагур и знаток миллиона анекдотов, он, кстати, пояснил нечаянным гуманитариям, почему так происходит: площадь круга считается по формуле «пи — эр в квадрате», вот этим самым квадратом круглое по гладкому и колотило.
Четвёртым, в стрельбе и знакомстве на улице участия не принимавшим, был старший участковый уполномоченный по здешним землям, майор Вдовин, как он представился, когда мы ввалились с улицы, гомоня. Судя по скорбному лицу, был он человеком до спиртного жадным, но неустойчивым, и в этой связи после вчерашнего хворавшим. То, что коллеги-охотники палили за милую душу под окнами, не щадя чуткой майорской природы, говорило о многом. Был Вдовин худ, ростом под метр семьдесят на очень толстой подошве, глаза имел на момент нашей встречи колючие и налитые кровью, прямо поверх желтоватых белков. На голове носил редкие седовато-чёрные тонкие курчавые волосы. «Приличные люди такие волосы в других местах носят» — неприязненно заметил внутренний скептик, которому полицейский сразу не понравился.
Старики прожили в этих краях всю жизнь, кроме службы в рядах Советской армии и учёбы. А вот дети и внуки их родные дома частыми визитами не баловали. Кто в Твери, кто в Волоколамске осел. Деды́ признавали, что для молодых в этих землях ничего интересного нет: грибы-ягоды им без надобности, охотиться они не умеют, а об экологии и полезном чистом воздухе по молодости лет не задумываются. Харч, правда, тутошний ценят вполне: курочек, яички, свининку.
— Вот по осени кабанчика забили, так помочь осмолить или разделать — хоть бы кто! Зато за парным мяском да за колбасой, бужениной и тушёнкой как галки налетели. Нам со старухой, почитай, одни мослы на студень и остались, да башка ещё, потому что страшная и тяжёлая, везти неудобно, — сетовал Виталий Палыч под вздохи и кивки друзей.
— А работы им тут вокруг совсем нету, что ли? — вкатывал я третий шар. Первый был про «далеко ли до Москвы машиной или на железке», а второй — про социалку: школы, больницы, детские сады. И делать это я очень старался не подряд — помнил громкий взгляд Головина.
— Неа, Дим, нету. За путными зарплатами в Московскую область катаются, или в Тверь. Местные, почитай все, своим хозяйством живут, по-старинке, покупают только хлеб, соль, да промтовары, — гудел Трофимыч, как он сам просил себя называть. — У меня в леспромхозе семь десятков душ числятся, три худо-бедно работают. И я крупнейший, мамку за лямку, работодатель!
— Странно. Что до Твери, что до Москвы — два часа с копейками. Края — рай натуральный: охота, рыбалка, ягоды-грибы, а ни жить, ни работать некому? Что не так с людьми стало? — я продолжал говорить правду. И мужики, кажется, это чувствовали.
— Так ничего нового, Дима, — вздохнул Бунин. — Все хотят красиво и богато жить, и чтоб не хуже других. И если те, другие, влезают в ипотеки и кредиты — значит, так и надо. И селятся к Москве поближе, в скворечниках с дровяник размером, по ползарплаты за него отдавая.
— Или начинают хренотой всякой перед камерой маяться, да другим показывать. За это, говорят, теперь тоже денег платят, да получше, чем на заводе-то, — поддержал его Виталий Палыч. — Мне внук показал, чего они там смотрят. Мрак. Но кого-то же им смотреть надо, раз ни Тихонова, ни Миронова, ни Ульянова с Евстигнеевым не осталось. Свято место пусто не бывает, а уж несвятое-то — тем более.
— Э, да что говорить! Вот, взять меня. С шестьдесят третьего по шестьдесят пятый мы к Ржевскому району относились. Тогдашний первый секретарь райкома, мужик толковый, меня, щегла комсомольского, выслушал, почесал нос, имел он такую привычку, а потом вызвал счетоводов каких-то своих и строителей. И за месяц нам целую улицу построил. Я людей тогда не знал, чем занять — все рекорды по заготовке и обработке побили, на ВДНХ премию получал! А всех дел-то: есть, где жить, есть, где работать за нормальные деньги, и дети под присмотром! — раздухарился Иван Трофимович.
  
Я слушал их, время от времени поддакивая и кивая, хотя деды́ и без этого выдавали без утайки переживания и мысли. Даже как-то совестно чуть было, будто я шпионил за честными советскими гражданами, как какой-нибудь Джон Ланкастер Пек. Не обошли стороной и новости про землю. Разговор портил только майор, нарядившийся на старые дрожжи, и решивший немедленно выпытать главную буржуинскую тайну у нас с Головиным. То ли чуйка оперская в нём сработала, то ли дуракам и пьяным везёт. Но Пётр Ильич углубляться в шумные допросы ему не позволил, в два стакана убрав с доски синюю фигуру. Разведя руками виновато, мол, извиняйте, ребята.