Жена для отщепенца, или Измены не будет (СИ)

Резко повернувшись, вольник скрипнул обеими подошвами, вздыбив легкий, пушистый снег.
Как вдруг замер, оторопев от звука смутно знакомого голоса, отчего — то странно булькающего, наполненного каким — то щелканьем, надсадными хрипами и свистом.
— Сын, — позвал его этот жуткий голос, вроде как даже ни мужской и ни женский — Сын? Диньер? Подойди…
  
Глава 50
 
Глава 50
Обладателю жуткого голоса не нужно было долго уговаривать вольника.
Да первым же желанием того было именно подойти! Подойти, да и впечатать смачно пришлецу — незванцу промеж глаз, дабы не бередил паскудец многострадальные льердовы нервы, да не нарушал хождениями покой и негу уютного имения Ланнфель.
Поэтому вот именно сейчас льерд и не спасовал.
— Я тебе сейчас подойду, — прорычал, крепче сжимая в кулаке золотую печать, приготовясь воспользоваться её острыми краями, как оружием — Сейчас так подойду, что обломаю подходилку — то… Кто такой? Что нужно? Давай, открой рожу! Не ссы, падаль.
Незаметно для себя покрыв обнаженные кисти рук стремительно выступившей, острой чешуей, Ланнфель бегло окинул взглядом как — то уж слишком покорно стоящего перед ним визитера.
Тот был высок, почти в рост самому льерду. Однако же, впечатления силача не производил ни худобой, ни узостью плеч, ни общей, излишней субтильностью фигуры.
Одет вторженец был тоже как — то странно… Просто чересчур странно! В длинный плащ, плотный, темный, с золотой оторочкой по краю широких рукавов и оборванному, метущему пушистый снег, подолу.
Лицо же пришлеца скрывал громадный капюшон, также оборванный на краях, и… истлевший? Обляпанный… чем? Засохшей грязью? Землей?
Словом, одеяние гостя напоминало похоронный убор. Явно видно было, что оно им и являлось.
— Ну и что? — вольник шагнул вперед — Вырядился покойником, и решил меня напугать? Иди, пугай нашего возчика. Он ваших шибко уж боится. От меня что хотел? И какой я тебе, нахрен, сын?
Визитер поднял затянутые в остатки перчаток, руки. Положив пальцы на края капюшона, потянул его прочь…
Капюшон сполз вниз, и Ланнфелю теперь только и оставалось, чтоб, раскатисто матюгувшись, широко распахнуть глаза. Вмиг льерд стал похожим на свою супругу. Именно таким выражением лица Наивняшка Эмми встречала возникшую перед нею любую вещь, поразившую её скудное воображение, либо попросту здорово напугавшую.
— Твою же перемать, — прошипел Диньер, чуть отступив назад — Да ты… «прогульный»! Живой мертвяк! Прямо, как на картинках в тех книжках… И ты… баба, что ли⁈
Это и было именно так.
Жуткий гость оказался женщиной. Рослой, явственно при жизни крепкой и красивой. Красота и сейчас ещё, не желая исчезать совсем, отчаянно цеплялась за намётки точеной фигуры, угадывающейся под плащом. За остатки кожи, прикрывающей почерневшие мышцы лица. За зеленые глаза, сохранив их цвет и тусклый, но всё же блеск. За изящество, за осанку… За тонкие руки. За длинные, толстые косы, лежащие на груди двумя спокойными, белыми змеями.
Вообще, стоит подметить, что тело женщины отлично сохранилось. Хотя, можно было догадаться, что несчастная мертва явно не один год…
— Я Анелла Ракуэн, — дама сделала попытку улыбнуться — В замужестве Анелла Ланнфель, Диньер. Твоя мать… То есть, когда — то была ею… Сейчас же, ты прав. Просто падаль. Ходячий труп. Не бойся. Я не подойду ближе.
Да с чего бы… И не думал он бояться! Просто, ну… согласитесь. Не каждый день вот так встречаешь родню, давно отбывшую по Ту Сторону, верно?
— Откуда мне знать? — брякнул вольник первое, что пришло в голову — Может, ты и моя мать. А может, блазнь или морок? А может, вообще ряженый шут? Саццифир приплатил кому, да и пудрит мне мозги страшными картинками! С чего мне тебе верить?
Покойница тихо рассмеялась:
— Ну нет, дорогой! Твой дед этого не умеет. Морочить и колдовать ему не дано. Платить же кому — то Саццифиру просто незачем. Сам подумай, для чего ему это?
— Да просто, — Ланнфель растерялся окончательно — Позлить? Или поизмываться? Откуда я знаю… А что, ты и правда… она?
 
— Правда.
Последний звук смёл внезапно налетевший лёгкий ветерок. Перепутав белыми, серебристыми нитями и шорох вздыбившегося снега, и комок, подступивший к горлу, и неожиданный «мырк», донесшийся откуда — то снизу.
Диньер опустил голову, глаза в глаза встретившись с лиймом, потершимся о его ноги. Странно, раньше лохматый фаворит Эмелины Хозяина такими знаками внимания и не удостаивал…
Сейчас же, ткнувшись пару раз круглой головой в его сапоги, кот, попрыгав по снегу, переключился на гостью, распушив хвост, поднявшись на задние лапы, и радостно «мявкая».
— Ну вот же, — воскликнула та, наклонившись и оглаживая зверя остатками пальцев — Посмотри сам. Допустим, я лгу. Саццифир лжет. Но этот зверек — никогда! Лиймы чуют и блазнь, и морок, и прочее… то, что может нанести вред хозяевам. Диньер, мой мальчик! Поверь уже мне, наконец. И выслушай. Я ни в коей мере вредить не собираюсь ни тебе, ни этой милой, доверчивой девочке, твоей супруге. Ни, тем более, своему будущему внуку.
Ланнфель шумно выдохнул:
— Ладно. Я… Слушаю тебя. Что тебе нужно?
Анелла выпрямилась. Прикрыв горло воротом плаща, прижала рукой. Видно, что говорить ей было очень сложно, любой звук, тревожа голосовые связки, причинял если не боль, то сильные неудобства.
— Мне нужен только твой отец, Диньер. Только Дишен. Когда — то он убил меня. Чужими руками. Руками поверенного Кортрена, запугав того до полусмерти, убил жестоко. Может, он и сам был напуган, узнав о моей настоящей Сути. Может, просто хотел избавиться от надоевшей супруги, или же от брачных уз? Не знаю и, если честно, не хочу знать. Эти обстоятельства больше не имеют значения, сынок. Ни для меня, ни, тем более, для тебя. Дишен ведь поселился здесь, верно? В этом доме?
Поймав заинтересованный, прищуренный взгляд и короткий кивок Ланнфеля, она продолжила дальше, волнуясь и булькая горлом ещё сильнее:
— Так я и знала. Мы, как ты сказал, «прогульные», хорошо чувствуем друг друга! Я и раньше знала, что он здесь. Просто мне не доставало сил прибыть сюда самой. Мешала печать. Остановившись там, на старом погосте, недалеко от Сарта — Фрет, ты и помог мне сорвать её. Диньер… Помнишь вашу вынужденную задержку в пути из Ракуэна? Так вот, твоя близость помогла мне выбраться из могилы, и дальше, в Ланнфель вы ехали не одни. В дороге от погоста я оберегала вас. Уж как могла… И сейчас постараюсь сделать всё, что в моих силах. Дишен собрался вредить вам! Именно вредить, он по другому не может! Я же заберу его с собой. Очищу ваше жилище, и уйду. Уйду навсегда, дорогой мой сыночек. Так что позволь мне закончить последнее дело, удерживающее меня в ЭТОМ Мире. Пусти меня в дом. Сам. Лично. Ты здесь Хозяин, без твоего позволения я ничего сделать не могу. Да и не хочу.
Вольник поднял руки и сильно сдавил ладонями виски. Этот нервный жест, преследовавший Диньера всю юность, в ней же и оставшись, казалось, неожиданно вернулся сейчас.
— Я должен это спросить, — вымолвил он, хрипя теперь не хуже матери, ощущая першение в голове, комок в горле и болезненный жар в груди — Что он с тобой сделал? Поверенный Кортрен, по просьбе моего отца, он… что?
Видно было, что Анелле Ланнфель не хочется говорить об этом. Однако, он всё же спросил.
А она всё же ответила:
— Он перерезал мне горло. Специальным ножом. Таким, каким раньше убивали Зверей. Лемейр. Нас, Диньер. Поэтому, я не могу говорить с тобой чётко и чисто. Очень мешают швы на шее… Тогда… твой отец подмешал мне в вино порошок кредского ореха. Эта мерзость хорошо дурманит… Ох! Я до сих пор помню тот вечер. Дишен был сама любезность. Свечи, цветы, великолепный ужин. Дорогие напитки. Сладкие обещания. Видишь ли, у твоего отца тогда была любовница, сынок. Теперь, разумеется, ясно, что меня мой супруг никогда не любил, он и женился — то на мне только ради приданого, которое мы оспорили у отца! Я же, зная, что муж изменяет мне, изводила нас обоих ревностью и слезами. Возможно, даже это и явилось причиной такого его поступка… Не знаю, может быть, и мне не стоило так себя вести? Не знаю! Так вот. В тот день отец отправил тебя с няней в Призон, смотреть парад. Как раз был военный праздник… Отпустил всех слуг. «Чтоб никто нам не мешал, любимая!» — так он объяснил. Весь вечер Дишен целовал мне руки и просил прощения. Клялся, что никогда, никогда, никогда… Потом же — мрак и забытье. Новое рождение. В новом качестве. И долгое, долгое ожидание подходящего момента…