Жена для отщепенца, или Измены не будет (СИ)
Льерд любовался женой, одновременно борясь с сильным искушением отправить и Кору, и расставляющих мебель работяг прочь. После же, уложив благоверную животом на встреченную ею восхищенным воплем высокую тумбу для мелочей, задрать подол и отжахать супругу по самое не хочу.
«Вот и цени, дорогая, — вместо этого только и подумал — Вот и прикинь, что имеешь теперь, и что имела бы с тем своим… мать его. Твой папаша, кстати, уже обмолвился, что Ригза как партнера никогда не рассматривал, и помогать бы ни стал ни ему, ни тебе, если б вы сочетались браком…»
Хоть и исчез благоразумный сопляк из поля зрения вольника, честно сдержав обещание и не напомнив о себе ни словом, ни визитом, ни письмом с того самого, памятного разговора под лестницей, а всё таки чего — то опасался льерд… Даже малейшая мысль о существовании соперника выводила Ланнфеля из себя.
Нет. Само собой, было понятно, что этого Сверчка — Дурачка Эмми не любит, да и не любила никогда. Ну вот и опять же…
Кого она вообще — то любит, эта Эмми? Себя? Деньги? Маслобойню? Возможность стать богатой и независимой ни от чего? Последнее, скорее всего, вернее! Ни от чего. И ни от кого. Ни от Ригза. Ни от него, Ланнфеля.
Хотя… Это ведь хорошо.
Привязанность, любовь всегда скоротечны, и всегда проходят. А вот желание тепла, возможности знать, что на свете есть место, где можно набить брюхо вкусной едой и выспаться в жаркой постели — это бессмертно. И всегда необходимо.
«А значит вот он, тот колышек для твоей привязи, та клетка для тебя, ДОРОГАЯ моя Серебрянка, — катал льерд в голове обжигающие, хищные мысли, как тяжелые шарики — Ведь для тебя это важно? Это. Значит, и будь довольна. А уж подобие свободы я тебе обеспечу. На этот счет можешь даже не переживать.»
А оно и было, это подобие.
Внешне супруг почти не ограничивал Эмелину ни в чем. И в Призон, и на обожаемую молодой льердой маслобойню вместе ездили. А уж к братьям и папаше несколько раз отпускал он её даже одну. Ну… разве что в сопровождении Кортрена, да взяв твердое обещание вернуться не позже сумерек.
— Холодно уже, Эмми. Да и темнеет рано… Ты вот что. Если хочешь, поезжай с Кортреном, а к шести я тебя заберу. Годится, моя хорошая?
Конечно, ей всё годилось!
Этот Приезжий оказался не так уж и плох. Во первых, внешне ничего так себе. На лицо приятен, даже красив. Телом подтянут, поджар аки хищный зверь… И на темперамент такой же. Нрав жестковат и вспыльчив, правда! Но зато быстро отходчив и… ночами просто ой, ой, ой, как ласков. Особенно, если накануне провинится, наорёт, либо обзовёт «дурой» или как — то ещё. Раскаивается, поди, за тот, неудачный и стыдный «первый раз» и за то, что сделал ей, бедняжке Эмелине, больно и неприятно. Вот и заглаживает вину, вот и старается.
Неизвестно ещё, как поступил бы Тин в подобных обстоятельствах… Хотя нет, известно. Он УЖЕ сделал, как хотел. Просто сбежал, поджав хвост, ровно трусливая собачонка, оставив любимую на растерзание Неведомому Чудищу…
Сверчка нет, простыл его след! Но зато рядом с Белой Овечкой Зеленоглазый Волк. Всегда рядом. Пусть, может, из — за денег, да. Но… это ведь и хорошо! Надежнее, чем всякая там любовь и сказки. Не любит, так зато и не бросит. И не изменит, поскольку изменяют всегда женщине, а вот доходному, приносящему прибыль делу — никогда.
Вот и отлично. Великолепно! Чудно. Всё просто идеально, и идёт хорошо.
Дом есть теперь у Эмелины. Свой, собственный! Её Дом, только её, а не папашин и не Астсонов. И отец, и родственники много сделали, конечно, для сироты, а только своё, оно и есть своё…
ЕЁ Дом. ЕЁ, несмотря ни на что, маслобойня, выгон и плодовые угодья. И ЕЁ муж. Тот самый Волк, который всегда рядом…
Может, зря она выкобенивалась? Зря обижала папашу? Ведь тот отдал её не старику трясущемуся! Не изуверу из тех, что любят метелить жен до потери разума за малейшую провинность, или так просто, кулаки почесать. Не уроду и не пьянице… Спасибо надо было сказать, а не носом вертеть. Повиниться надо бы перед отцом. Это да.
Кстати, о Чудищах. О тех самых, Неведомых.
Обо всём и вся часто беседовали ставшие друзьями и партнерами супруги, но не касались всё же некоторых тем.
Ну понятно, что тема Сверчка Ригза не затрагивалась ни ими, ни, тем более, папашей или братьями Бильер. Говорить о рассыпавшейся прахом детской дружбе Эмми — то и самой не особо хотелось.
Но вот тема родителей Ланнфеля, если и всплывала изредка в разговорах, сразу же бывала запинана куда подале, как в угол закидываются отжившие свой век ботинки, либо старый плащ…
О родне Эмелины льерду Ланнфелю известно было всё подчистую. О том, что папаша Бильер, сильно в молодости наследив, жил на две семьи, к чести его сказать совершенно открыто. Ни разу не обидев ни законную супругу, ни любовницу, сумел окружить заботой обеих.
Эмми отлично помнила, что Алисия Бильер и её мать, Онорина, даже дружили, не выказывая друг другу ни малейшего пренебрежения, не строя козней и особо не соперничая.
Когда Онорины Астсон не стало, девочке исполнилось восемь лет и, сразу же после похорон супруги Бильер взяли на себя заботу о сироте с радостью и большой охотой.
— Живи у нас, детка, — пробасила, улыбаясь льерда Алисия, обняв тогда Эмелину мягкими, полными руками и обдав ароматами свежей выпечки, жевательного табака и сладких духов — Я всегда доченьку хотела, но дали Боги только сыновей. Вот ты и будешь мне дочкой, Эмми.
И, если мамаша Бильер окружила сиротку заботой, любовью, теплом и балованием, то папаша же взял на себя заботы о приличном образовании девочки, изъяв ту из местной, окружной школы и отправив в дорогой, приличный Пансион недалеко от Призона. Кто же виноват, что юная льерда Бильер — Астсон не проявила к наукам ни интереса, ни особых способностей?
Да ещё вдобавок произошел кризис, значимо подпортивший дела многих окружных фермеров и дельцов, поэтому от излишеств вроде обучения манерам и прочих пришлось просто напросто отказаться.
— Потом доучишься, Эмелина, — сказал папаша — Если пожелаешь, конечно… Хотя по моему разумению, девушке важнее найти себе достойного супруга, чем нос совать в науки, религии и, упаси Боги, политику. Читать, писать умеешь. Считать тоже. Вот и хватит с тебя.
Легко согласившись с папенькой, юная льерда особо — то и не расстроилась. Всё одно, учиться она так и не полюбила, а подруг среди чопорных, заносчивых воспитанниц Пансиона не нашла, да никогда сильно — то и не искавши.
Так вот, если вся маленькая, неинтересная жизнь супруги известна была Ланнфелю, то о нем самом льерде было не ясно ровным счетом ничего.
На вопрос, как и за что оказался он в Каземате, ответ прилетел сразу:
— Как, как… Жопой об косяк, Серебрянка. За дело, не волнуйся. Просто так туда не берут. Заслужить надо.
На вопрос же о родителях вольник также долго не распространялся:
— Папашка, словив перепела, сгорел в пожаре. Ты же знаешь. Все знают, вся округа в курсе.
— А мама? Диньер… Давно она умерла?
Льерд нервно передернул плечами:
— Мертвой никто её не видел, однако. Кто знает, может она и теперь жива?
— Как это? — удивленно округлила глаза Эмми — Так и где она?
Супруг ответил неохотно, довольно долго перед этим помолчав:
— Не знаю я, Серебрянка. Она уехала, когда мне было три… или четыре? Точно не помню. Отец тогда уже начал хорошо закладывать. Трезвый молчал, а пьяный нёс какую — то чушь, что она «ушла к своим». Вроде как не была моя мать ни человеком, ни магом, а… хрена с два! Не помню, как он их называл. Какие — то твари, вроде змей, либо подобной пакости. Хотя, я думаю, мамашка моя была просто шлюхой, да и сбежала с любовником. Отец был зол на неё, вот и выдумывал сказки про этих гадин, да по пьяни и облекал в слова… Тут я его понимаю. Сам не выношу, если баба на сторону смотрит. Вообще этого не приемлю. Хотя папаша мой, да… Искусный был выдумщик! Ему бы, подлецу, сказки сочинять, не отбился б от слушателей… Всё, Эмми. Достаточно. Оставь меня в покое и не лезь. Это, моя дорогая, тебя вовсе не касается.