Майор Кошмар и Кофейное чудо (СИ)

Цветы, фингал и пьяные серенады 
Седов
Всю неделю я был как зверь в клетке – злой, растерянный, с гудящей башкой, в которой крутилась только она, Мила Буйнова.
После того вечера в ресторане, когда она застукала меня с Маргаритой и дала деру, я пытался до нее достучаться. Звонил – сбрасывала.
Писал: «Мила, дай объяснить, это не то, что ты думаешь!» – но сообщения тонули в пустоте, как крики в степи. Ходил в «Хруст багета», надеялся поймать ее за очередным сиропным латте, но Дарья только качала головой: «Она не хочет тебя видеть, Леха».
  
Заглянул в ее швейную мастерскую – дверь на замке, вывеска «Мила Шьет» будто издевалась надо мной. К концу недели я сдался – почти.
В пятницу, после смены в участке, где меня опять подкалывали за проваленные нормативы – «Майор, ты теперь только в сердце пышки попадаешь!» – я зашел в цветочный.
Взял букет – огромный, с розами и яркими цветами, похожими на те, что она втыкает в свои кудри. Продавщица улыбнулась: «Для любимой?» – «Для той, что меня бесит», – буркнул я, сжал букет, как пистолет, и пошел.
Решил заявиться к ней домой, вломиться в ее жизнь, как она вломилась в мою, и заставить выслушать. Маргарита уже объяснила – я специально ее нашел. Сказала, что пацан не мой, сын ее мужа, и я хотел заорать об этом Миле в лицо, чтобы она перестала меня игнорить.
Но все равно не верил Маргарите до конца – не мог поверить, что пацан, похожий на меня, не мой, и хотел сам все проверить.
Дошел до ее дома – старой пятиэтажки с облупившейся краской – и замер под балконом на третьем этаже. Сердце колотилось, как после погони, в голове крутились слова: «Мила, я не с ней, я с тобой хочу быть!»
Уже собрался подняться, но тут заметил движение на балконе. Сначала сигарета, дымок в вечернем воздухе, а потом он – Илья. Ее бывший. Стоял, голый по пояс, лениво затягивался, смотрел вниз, как хозяин.
Я замер, кровь ударила в виски. Букет выпал из рук, розы шмякнулись об асфальт, а внутри все взорвалось.
«Она с ним» – как выстрел в голове.
После той ночи, когда она кричала мое имя, когда я брал ее на столе, у стены, в душе, когда она текла подо мной, как сумасшедшая, – она вернулась к этому аферисту?
К этому ублюдку, который бросил ее перед свадьбой и хотел обчистить, как мелкий ворюга? Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Все понял – или подумал, что понял.
Мила выбрала Илью. Меня она вычеркнула, как старый рапорт, а этого гада пустила в свою постель.
Не пошел к ней.
Не стал ломиться в дверь и требовать объяснений. Дождался, пока Илья выйдет из подъезда. Через полчаса он появился – наглый, с сигаретой в зубах и ухмылкой, от которой у меня зачесались кулаки.
Шагнул из тени, как волк, и без слов врезал ему в челюсть. Илья отлетел к стене, сигарета выпала, под глазом расцвел фингал.
– Ты что, псих?! – заорал он, но я не дал ему договорить. Удар в живот, хруст ребра – он согнулся, хрипя. Схватил его за воротник, прижал к стене.
– Слушай сюда, мразь, – прорычал я, голос был как рык с моей татуировки. – Еще раз увижу тебя рядом с Милой – посажу. Как афериста, как вора, как мусор, которым ты и являешься. Найду за что, поверь. А если тронешь ее – сломаю не только ребро, а все, что у тебя есть. Понял?
Он кивнул, кашляя и держась за бок. Отпустил его, смотрел, как ковыляет прочь, как побитый пес. Но легче не стало. Вернулся к букету, пнул его, разбросал лепестки по тротуару и пошел прочь, чувствуя, как сердце сжимается от боли и злости.
Вечером сидел в баре с Артемом, школьным другом и женихом, чья свадьба была через неделю. Пили водку – не кофе, не пиво, а что-то, что жгло горло и туманило башку.
Вывалил ему все: как искал Милу, как она меня игнорила, как увидел Илью на ее балконе.
– Она с ним, Артем, – говорил я, стуча стаканом по столу. – После всего, что между нами было! Я ее хочу, брат, до чертиков хочу. Она в голове, как заноза. Ее запах, ее крики, ее попка… Думал, это что-то настоящее, а она выбрала этого урода!
Артем, уже поддатый, хлопнул меня по плечу, чуть не промахнувшись.
– Леха, ты влип, – выдавил он, ухмыляясь. – Ты ж не веришь в любовь, а тут прям поэма! Может, она просто злится? Ты ж с этой Маргаритой ее довел.
– Маргарита тут ни при чем! – рявкнул я, разливая еще водки. – Я ей писал, объяснял, а она… она с Ильей! Была с ним. Я ему ребра сломал, а все равно паршиво. Не могу ее выкинуть, Артем. Все равно хочу забрать себе.
– Ну, так забери! – Артем поднял стакан, пролив половину. – Пошли к ней, споем чего-нибудь! Серенаду, как в кино!
Я засмеялся – хрипло, пьяно, но идея загорелась в башке, как спичка. Допили бутылку, шатаясь, вышли из бара и поехали к Миле на такси. Водитель косился, пока Артем орал: «К ее дому, шеф, будем петь!» Я, с мутными глазами, думал только о том, как она выглянет в окно, увидит меня и… что?
Простит? Или швырнет горшок?
Под ее окнами было темно. Мы вывалились из тачки, Артем притащил гитару – откуда она взялась, не помню, – и начал бренчать что-то вроде «Очей черных».
Я, качаясь, заорал: «Мила-а-а! Буйнова-а-а! Выходи, я тебя люблю… то есть, хочу! Черт, выходи, пышка!»
Артем подхватил, фальшиво выводя: «О-о-о, Мила, сиропная дива-а-а!»
Но окна молчали, только соседка с первого этажа высунулась и зашипела.
– Вы что, придурки, орете? Щас полицию вызову!
– Я сам полиция, тетка! Где моя Мила?!
Но Милы не было.
Балкон пустовал, свет не горел, и внутри у меня что-то оборвалось. Она ушла – может, к Дарье, может, к этому Илье, черт знает. Артем сунул мне гитару, хлопнул по спине.
– Леха, она нас кинула. Пошли еще выпьем!
Тут подъехал патруль – кто-то из соседей все-таки вызвал. Два молодых сержанта вышли, увидели меня и замерли.
– Седов? – один вытаращил глаза. – Это вы тут оркестр устроили?
– Ага, – буркнул я, шатаясь. – Задерживайте, парни. За нарушение моего же порядка.
Они засмеялись, Артема затолкали в машину – «для протокола», как сказали. Меня пожалели, оставили стоять под окнами с гитарой в руках и разбитым сердцем в груди.
Смотрел на темный балкон, где недавно был Илья, и понимал, что влип. Не в любовь – я все еще не верю в эту чушь, – а в Милу. Она была моей, даже если сейчас спала с другим. И я не собирался сдаваться, хоть и напился, как дурак, и орал под окнами, как пацан.
Дождь пошел – мелкий, холодный, смывая остатки надежды. Бросил гитару в кусты, выругался и побрел прочь, думая только об одном: через неделю свадьба Артема, и там я ее увижу.
И тогда она от меня не сбежит.
Девичник, синяк и блондинка в деле 
Мила
Я сидела в углу шумного клуба, где гудел девичник Дарьи, и пыталась утопить свои мысли в коктейле с идиотским названием «Розовый фламинго».
Вокруг визжали подружки невесты – кто-то ржал до слез, кто-то лез на барную стойку, а Ленка уже третий раз пыталась оседлать бармена, вопя: «Я королева джунглей!»
Клуб пропах весельем, спиртным и духами, но я чувствовала себя, как цветок, который забыли полить. Через несколько дней свадьба Дарьи, и я знала: там будет Седов – тот, кого я поклялась выкинуть из головы, но кто все еще лез в мои сны, жаркие и мучительные.
Даша плюхнулась рядом с бокалом какого-то зеленого пойла. Щеки у нее пылали, глаза блестели, фата, которую она нацепила для прикола, съехала набок. Она ткнула меня локтем и фыркнула:
– Мила, ты чего кислая, как лимон? Это мой девичник, а ты сидишь, будто на похоронах своего латте!
Я хмыкнула, глотнула коктейль. Розовая дрянь была приторной, как воспоминания о Седове, но я сделала еще глоток.
  
– Даш, я просто устала, – буркнула я. – И вообще, это ты должна ныть, а не я. Как там твой Артем после обезьянника?
Дарья закатила глаза так, будто они сейчас выпадут. Швырнула фату на стол, откинулась на диван и начала тараторить, размахивая руками, как дирижер:
– О, это был цирк! Прикинь: звонит мне Артем в три ночи, пьяный вусмерть, и орет: «Дашка, я в клетке, спасай!» Оказывается, твой Седов напоил его до состояния, когда он решил спеть серенаду под твоими окнами. Орали что-то про «сиропную диву», пока соседи не вызвали полицию. Пришлось тащиться в участок, вытаскивать его из обезьянника – он там сидел и бормотал, что любит меня больше багетов.