Жизнь в белых перчатках

А когда они с отцом вальсировали на танцевальной площадке, тот высказался еще откровеннее: «Ты сейчас в расцвете лет, Грейс, и мы с твоей матерью проявляли терпение, пока ты развлекалась. Не пора ли остепениться и забыть обо всей этой чепухе с актерством?»
Грейс всегда знала, что ее собственная мать, некогда преуспевавшая в качестве университетского тренера, оставила работу, чтобы стать миссис Джон Б. Келли. По-видимому, без всяких сожалений.
  
Ренье казался Грейс человеком, с которым она может обсудить свою карьеру. Они обсудили уже многое, и то, как он говорил о детях, всколыхнуло у нее внутри нечто первобытное. Прочтя его слова о детстве без ожиданий и тревог, она повела Оливера на прогулку в Центральный парк и там ловила себя на том, что с трудом сдерживает слезы.
И все же, несмотря на лесть Ренье насчет бескрайних владений Грейс, ей казалось, она догадывается, что он может сказать про ее карьеру. Он был мужчиной. Она знала стольких мужчин, начиная с собственного отца. И до самого последнего времени считалось, что актрисы немногим лучше шлюх — особенно в Европе. Мужчина вроде Ренье захочет в жены скорее Лизу Фермой или Фрэнсис Стивенс, чем Грейс Келли, пусть даже Грейс Келли могла идеально сыграть этих светских львиц.
А еще Ренье был первым мужчиной, чье внимание не заставляло ее нервничать, чего она совершенно не понимала. Ведь он же, ради всего святого, князь! Их роман наделал бы божие шума в семье и в прессе, чем отношения с каким угодно мужчиной, включая Кларка Гейбла (или, применительно к сегодняшним реалиям, Марлона или Монтгомери). Но у Грейс было ощущение, что они могут стать друг для друга пристанищем в этой буре.
Его письма определенно играли для нее такую роль — теплые, полные сердечных тайн, они всегда были у нее в карманах или в сумочке. Не только их присутствие служило буфером между ней и остальным миром; Ренье действительно написал совсем недавно: «Мне хочется думать, что я мог бы защитить Вас от излишнего внимания, так Вами порицаемого. Будучи князем, я обладаю некоторыми инструментами, чтобы держать на расстоянии людей, которых не хочу подпускать близко. Существует еще и чудо побега. Я был бы рад показать Вам те уединенные места, которые повидал и где имел удовольствие жить, целиком и полностью оставаясь самим собой».
Ей так этого хотелось — быть собой. И она чувствовала, что могла бы позволить себе эту роскошь с Ренье, который, похоже, в отличие от Олега понимал, как она любит родителей, хотя те, судя по всему, не всегда отвечали ей тем же и в той же степени. Понимал он и то, что было невдомек Джину, — ее стремление к уравновешенной, размеренной жизни, куда вернулась бы часть еще детской религиозности.
Князь как никто другой сопереживал ей, потому что лишь бумаге она доверила свои страхи и чаяния. В одном из писем Грейс даже призналась, что не знает точно, какая мать из нее получится, пусть даже ей и хочется иметь детей, — вот как далеко она зашла в Своих откровениях. В ответ Ренье заверил: «У Вас доброе сердце и широкая душа — а это определенно основа основ материнства». Грейс очень хотелось Верить, что он действительно понимает ее, и Хотя порой приходили сомнения, как можно что-то узнать о ней из нескольких писем и одной встречи, она гнала их прочь мыслями: «У него есть интуиция и чувствительность. Разве не этого ты всегда хотела?»
Со всеми этими беспрерывно крутящимися в голове мыслями, от которых Грейс так нервничала, что потеряла аппетит, она прибыла в Филадельфию накануне Рождества.
Форди встретил ее на железнодорожном вокзале объятиями и поцелуями в обе щеки.
— А вот и наша оскароносная девочка! — сказал он с гордостью и такой нежностью, что Грейс, не звонившая ему неделями, почувствовала себя негодницей.
— Форди, ты не должен так мне льстить, — возразила она.
— Ты заслужила это, Грейс. Ты упорно трудилась, чтобы этого добиться. Я тобой горжусь.
Она села с ним рядом в новый «линкольн».
— Как ты, Форди? Расскажи мне про жену и дочку.
Потом она слушала рассказы о его жене, которая работала в церкви, и о дочери, которая весной заканчивала колледж (тут пришлось достать ежедневник, открыть его на мае и быстро черкнуть «Форди — подарок на выпускной»).
— Она могла бы стать кем угодно, — сказал Форди о дочери, — но хочет быть учительницей тут, в Филадельфии. Хочет помогать детям, которым, как считают остальные, ничем не поможешь. — Его голос был теплым и осип от чувств. — Но сперва она решила поехать в Монтгомери и посмотреть, какую пользу можно там принести.
Живот у Грейс скрутило от волнения другого рода, и она спросила:
— Но она там в безопасности?
Всего несколько недель назад негритянка по имени Роза Панке отказалась занять сиденье в задней части автобуса, как это предписывал закон Алабамы. На недавней вечеринке в Лос-Анджелесе, где подавляющее большинство присутствующих сочувствовали миссис Панке, Грейс назвала белых южан-законодателей и так называемых законопослушных граждан расистскими свиньями, но очень волновалась бы, если бы ее ребенок отправился туда, чтобы участвовать в очередном автобусном бойкоте. Со времен дела «Браун против совета по образованию», признавшего, что раздельное обучение белых и цветных детей противоречит конституции, в южных штатах было так неспокойно, что вспышки насилия, казалось, происходили ежедневно.
— Я не мог запретить ей ехать, раз ей этого хочется, — сказал Форди. — Да у меня и желания такого не возникло. Я бы и сам поехал, если бы мог.
Грейс уловила скрытый подтекст: Форди не может позволить себе поехать. Ему приходится продолжать возить ее родителей, чтобы дать своей дочери свободу выбора.
— Ты очень храбрый, — проговорила она, с удивлением услышав, что и ее голос сел от восхищения и грусти.
И откашлялась, жалея о невозможности дать Форди то, в чем он так нуждался: определенную сумму, которая позволила бы ему уволиться и быть с дочерью. У нее хватило бы средств, но родители убили бы ее. Грейс почувствовала жгучий стыд оттого, что у нее не хватает смелости бросить ради Форди вызов родителям.
Как всегда дипломатичный, Форди перевел разговор на другие темы: прокладку новых дорог через город и выставку экспонатов из Древнего Египта, которую он недавно видел в музее. А потом, быстрее, чем Грейс успела к этому подготовиться, они оказались на Генри-авеню.
Хотя родители всегда украшали дом к праздникам, на этот раз они превзошли сами себя. Запах хвои был таким сильным и свежим, что Грейс даже призадумалась: неужели мать дожидалась вчерашнего дня, чтобы разместить повсюду сосновые ветви и безделушки? Или все это регулярно меняется? Ягоды на расставленном тут и там остролисте были налитыми и блестящими, клетчатые бантики — аккуратными. Должно быть, в этом году мать одержала верх над отцом и запретила никогда не нравившуюся ей «безвкусную» мишуру. По этому поводу на елке, которая в этот раз оказалась как минимум на фут выше, чем в прошлый раз, и пышнее, было несколько дополнительных гирлянд с белыми огоньками. Под ней расположились многочисленные подарки, профессионально упакованные в блестящую фольгу с цветными лентами, явно купленные в самых роскошных магазинах, которые Маргарет, видимо, посетила в Нью-Йорке: «Бергдорф», «Сакс» и «Тиффани». Новая стереосистема негромко играла рождественские мелодии, услаждавшие слух в дополнение к элегантным праздничным деталям, воздействовавшим на другие органы чувств.
— До чего тут славно! — сказала Грейс, почувствовав невероятное желание съесть испеченного матерью печенья: мягкого, с искрящейся сахарной посыпкой и остренькими кусочкам имбиря. Как по волшебству, на журнальном столике оказалась тарелка, поэтому Грейс нагнулась и взяла печеньице. Откусывая, она тут же вновь почувствовала себя пятилетней девочкой, которую переполняет восторг от праздников и всего, что они с собою несут. — Как всегда-, вкусно; мама.
  
Маргарет Келли, одетая в темно-зеленое приталенное платье, с ниточкой жемчуга на шее, сплела пальцы на уровне талии.