Семейный пикник

Посмотрев на часы, Бэрридж потянулся и сел. Будь погода получше, он пошел бы прогуляться, однако затянутое тучами небо к прогулке не располагало. Мысли Бэрриджа потекли но прежнему руслу.
Поведение Патрика Карлайла порой вообще было необъяс­нимым, и если инспектор Мортон, преувеличивая тяжесть его заболевания, целиком приписывал странности поведения сэра Карлайла болезненному состоянию его психики, то Бэрридж был уверен, что действия Патрика имели логическую основу. Вспоминая его лицо и голос в тот момент, когда на вокзале он произнес эту загадочную фразу, Бэрридж успокаивал себя тем, что если Патрик хотел получить от него какую-то по­мощь, то следовало выразиться более ясно. Он этого не сделал возможно, Бэрридж вообразил то, чего на самом деле не было. Или что-то помешало Патрику?
Иногда Бэрриджа начинали мучить сомнения: правильно ли он поступил, умолчав о кое-каких деталях, которые заставили бы инспектора Мортона обратить на Патрика Карлайла большее внимание? Разумеется, это были его личные наблю­дения и он имел право держать их при себе, однако Бэрридж прекрасно сознавал, что, если бы речь шла о человеке, к которому он был равнодушен, он поступил бы иначе. Итак, он умолчал о своих соображениях из личной симпатии. Правда, он честно ответил на все заданные в ходе следствия вопросы, однако мог сказать кое-что и сверх этого, но не сказал. Впрочем, из собравшихся в тот вечер в доме Карлайлов не один Патрик вел себя странно. Альберт Ли слишком много лгал: он солгал, сказав, что практически незнаком с человеком, называвшим себя Гарольдом Уиллисом (кстати, в телефон­ной книге такого не было), и, по мнению Бэрриджа, солгал снова, когда заявил, что не знает, с какой целью Луиза при­гласила его. Он не явился бы в дом малознакомого человека, к которому испытывал антипатию — похоже, взаимную, без достаточно веских оснований.
Бэрридж снова посмотрел в окно — погода не улучшилась — и решил, что надо как-то отвлечься. В конце концов, сколько можно думать об одном и том же! Он взял медицинский спра­вочник, но через четверть часа отложил его и потянулся за на­чатым на днях романом. В это время зазвонил телефон.
— Бэрридж? Как поживаете? - раздался в трубке жизне­радостный голос инспектора Мортона. — Теперь-то вы убеди­лись, что я был прав?... Как, вы еще не читали сегодняшние газеты? Тогда слушайте: Камилла Карлайл покончила с со­бой, признав, что отравила Луизу Олбени. Она написала пись­мо, где во всем призналась, и отправила его в полицию. Ког­да мы его получили, она была уже мертва. Застрелилась.
Бэрридж крепче прижал к уху телефонную трубку и засыпал Мортона вопросами.      
— Если хотите знать все подробности, приезжайте в Лон­дон, — заявил инспектор. — Да, не забудьте привезти коньяк.
— Приеду, — неожиданно для самого себя ответил Бэрридж. — Завтра же.
Повесив трубку, он начал лихорадочно соображать, как поступить с делами в больнице, ругал себя за опрометчиво данное обещание и в то же время знал, что непременно поедет. Оставшиеся до отъезда три часа (Бэрридж хотел успеть на ночной поезд) он был занят по горло и лишь в поезде смог как следует обдумать сообщение Мортона.
Камилла Карлайл была найдена на пустыре в районе Ист-Энда, в руке она сжимала револьвер, из которого, как установила экспертиза, и был произведен выстрел; следы насилия на теле отсутствовали. Она приехала туда на своем мерседесе одна, как утверждал единственный объявившийся свидетель — проезжавший мимо таксист, видевший, как она всходила из машины. В отправленном в полицию письме говорилось, что она подсыпала яд Луизе Олбени и Гловеру, потому что Луиза шантажировала ее, но, совершив это, она не может больше жить и намерена покончить с собой! Чтобы избавить мужа от тяжелого зрелища, особенно тягост­ного из-за обстоятельств смерти его отца, она собирается сделать это вне дома. Письмо было напечатано на машинке, подпись отсутствовала, но на листке имелись отпечатки пальцев леди Камиллы; на револьвере, принадлежавшем, как установили, Роджеру Карлайлу и хранившемся до послед­него времени в доме, тоже были найдены только ее отпечат­ки. Когда Бэрридж приехал в Лондон, полиция уже установила, что письмо было напечатано на машинке, находившейся в доме Карлайлов.
 
Подъехав к гостинице, Бэрридж вылез из такси, но потом передумал, сел обратно и дал шоферу адрес Патрика Карлайла.         
Патрик выглядел даже хуже, чем предполагал Бэрридж: взгляд его был совсем безумным.
— Надеюсь, вы извините меня за вторжение, — сказал Бэрридж. — Не возражаете, если я поживу у вас несколько дней?
— Пожалуйста, оставайтесь, — ответил Патрик, хотя по его виду трудно было предположить, что он вообще пони­мает о чем идет речь. — Мне все равно.
Конечно, последняя фраза звучала довольно невежливо, но в данных обстоятельствах не стоило обращать на это внимание — и Бэрридж спокойно направился в комнату, которую занимал в предыдущий раз.
К столу Патрик не вышел, и доктор пообедал в роскошно обставленной столовой в одиночестве, однако отсутствие Патрика его серьезно обеспокоило, поэтому, выждав еще с полчаса, Бэрридж постучал в его спальню и, не дождавшись ответа, вошел. В углу шевельнулось что-то бело-коричневое — сенбернар. Патрик, одетый, в ботинках, ничком лежал на кровати, которая находилась в полнейшем беспорядке: одна подушка валялась на полу, другая — на самом углу постели, скомканное одеяло наполовину сползло на пол, стоявший на столике высокий узкогорлый кувшин был опрокинут на бок, а на ковре темнело мокрое пятно. Тяжелые шторы были спущены, и только маленький ночник освещал комнату. Было очевидно, что здесь не убирали по крайней мере со вчерашнего дня.
— Патрик, — Бэрридж тронул лежащего за плечо.
— Оставьте меня, — пробормотал Патрик, не отрывая лица от подушки. — Уйдите.
Дверь приоткрылась, и в комнату робко заглянула горничная.
— Сэр Карлайл, вас просят к телефону.
— Скажите, что меня нет и не будет. И не зовите меня больше, кто бы ни звонил.
Обескураженная горничная удалилась. 
— Вы не обедали, — сказал Бэрридж. — Наверно, и не завтракали?
— Что вам нужно от меня? — Патрик повернулся к Бэрриджу; глаза у него были сухие, с расширенными зрачками, спутанные белокурые волосы падали на лоб. — Я не хочу ни­кого видеть.
— Здесь необходимо прибрать, — спокойно заметил Бэр­ридж. — Я позову прислугу. 
— Не надо никого звать! — закричал Патрик. — Зачем вы меня мучаете!
— Я вас не мучаю, —  мягко ответил Бэрридж. — Я хочу вам помочь, вот только хотите ли этого вы сами?
Патрик посмотрел на него долгим взглядом, его светло­-карие глаза были полны смятения.
— Хорошо, — неуверенно произнес он, вставая, — зовите.
— Вот и отлично. А вы пока пообедаете.
Обед прошел сравнительно благополучно. Ел Патрик со­вершенно машинально, не замечая, что лежит на тарелке, часто подносил руку ко лбу и потирал его.
— У вас болит голова? — спросил Бэрридж.
— Да, немного. А что вы сейчас будете делать? — задал вопрос Патрик, поднимаясь из-за стола; похоже, он теперь не хотел оставаться один.
— Вам лучше лечь, — сказал Бэрридж, окинув его профес­сиональным взглядом. Патрик сделал протестующий жест. — Не возражайте, я все-таки врач. Ложитесь, а я посижу с вами, если хотите.
— Только не задавайте мне вопросов, — тихо попросил Патрик. — Хорошо?
Доктор молча кивнул. Они вернулись в спальню, уже приведенную в порядок, но Патрик ложиться не стал и устро­ился у окна. Бэрриджу постепенно удалось втянуть его в раз­говор о всяких пустяках; так прошло около часа, затем Патрик со слабой улыбкой сказал:
— Вот вы со мной разговариваете, а сами наверняка ищете ответы на свои вопросы и жалеете, что пообещали ни о чем не спрашивать.
— Я не настолько любопытен, как вы считаете, — отшутил­ся Бэрридж.
— Спрашивайте, — стал настаивать Патрик с внезапным раздражением. — Не заставляйте меня гадать, о чем вы думаете!
Противоречить — значило лишь ухудшить его состояние, к тому же вопрос, который Бэрридж собирался задать, казался вполне безобидным.