Бывшие. Я до сих пор люблю тебя (СИ)

— Вредный и, по всей видимости, голодный, ведь что поесть, ты так и не выбрала.
— Иди в… пень, Титов! — бьет меня по плечу.
Пересаживаю ее на стул, сам лезу в морозилку за льдом. Обматываю пакет полотенцем и сажусь напротив Тамилы. Поднимаю ее ногу, кладу себе на колено и прикладываю компресс.
— Ай!
— Прости. Но холодное лучше все-таки приложить, вдруг ушиб.
— Давай я сама подержу.
Не даю.
— Сиди уже.
— Ты же знаешь, что я и сама могу все сделать?
— Тами, я прекрасно знаю, что ты самостоятельная женщина. Но сейчас можешь, пожалуйста, просто посидеть спокойно?
— Ну… могу, — ведет плечом.
— Вот и сиди. Если станет больно — скажи.
— Почему ты никак не обозначил свое присутствие? — спрашивает возмущенно.
— Честно? Засмотрелся, — в свете луны ловлю ее блестящий взгляд.
— На… содержимое холодильника? — спрашивает с надеждой, но я не буду играть в эти игры.
— На тебя, — говорю твердо.
— Титов! У тебя дома Инесса осталась. Что за лапшу ты вешаешь мне на уши? — Тами стонет недовольно.
— Это не лапша, — веду плечом. — Ты спросила, я ответил. Ты красивая, Тами. Была и есть.
— Перестань! — начинает нервничать и вырывать ногу, но я не отпускаю ее.
— Не могу, — держу ее крепко и ловлю взгляд в полутьме. — Я скучаю по тебе.
— Прекрати! — все-таки вырывает ногу и встает со стула. — Зачем ты мне душу бередишь, Герман?
Поднимаюсь следом за ней, встаю напротив. Тами ниже меня, и я возвышаюсь над ней.
— Думаешь, я говорю это специально? Я не могу ничего поделать с собой, понимаешь? Отовсюду эта тоска по тебе лезет. Ты живая, вот стоишь передо мной, а меня накрывает оттого, что права никакого не имею коснуться тебя.
Тамила отходит на несколько шагов назад и выставляет вперед руку.
— Не надо сейчас об этом. Тринадцать лет не тосковал, а тут вдруг одолела грусть. Сегодня тоскуешь, а завтра мы вернемся домой, и ты поедешь к Инессе, а я к Володе. Лучше прямо сейчас придуши тоску свою, потому что играть в эти игры я не собираюсь!
— Откуда ты знаешь, как я жил эти тринадцать лет?
— Я что, по-твоему, слепая? Ты, знаешь ли, очень активно вел соцсети, так что сомнений в том, что ты не грустишь, не было.
Я только открываю рот, чтобы сказать, что это никакие не игры, что мои чувства горят под кожей, как выходит Эмиля:
— Вы чего раскричались? Опять ругаетесь? — потирает сонные глаза.
— Спорили о том, куда завтра поехать, — голос Тами срывается, пальцы подрагивают.
Она бросает последний взгляд на меня, резко разворачивается и скрывается за дверьми их с Эмилией спальней.
— Никак? — спрашивает дочь.
— Никак.
— Я верю в тебя, пап, — чмокает меня в небритую щеку и уходит следом за матерью, а я обессиленно опускаюсь на стул.
  
Глава 20. Фотографии
 
Тамила
Тринадцать лет назад
Я прокручиваю кольцо на столе. Оно совершает обороты, один за одним, потом ложится на стол.
Кладу золотой ободок к себе на ладонь, взвешиваю его и понимаю, что нет. Оно не имеет веса.
Что толку от него сейчас? Наш брак словно смешная карикатура, нарисованная неумелым художником на набережной.
Эми угукает в люльке, а я смотрю на нее. Дочка настоящая Титова. Волосики, улыбка, глаза — все от них.
— Что, кроха, ты готова?
Потому что я… да, я готова. Мне кажется, хуже уже просто быть не может.
Я жду Германа. Он, как всегда, задерживается на работе, но я не иду спать. Укладываю Эми, сама ухожу в другую комнату, сажусь на диван, на котором совсем недавно так и ничего не случилось.
Герман пытался, старался, убеждал меня, что сейчас все будет, но… не смог.
Так бывает у мужчины, когда он не хочет женщину. Кто тут виноват? Мужчина, который сердцем хочет, а вот тело и мозг вопят об обратном. Или женщина, которая любит и искренне желает наладить отношения, но… тоже не может.
Тут нет ничьей вины, это как перетягивание каната — дело обоюдное.
Мне просто грустно оттого, что наша история, несмотря на оглушительную и яркую любовь, оказалась настолько короткой. И сердце болит, потому что любовь — вот здесь она, бьется рядом с сердцем, как живая трепыхается.
  
Но кто-то должен сделать первый шаг и найти выход, чтобы освободить эту самую любовь и дать свободу двум людям, которые хотят счастья, но просто не могут обрести его рядом друг с другом.
Тихо щелкает замок, и я слышу шаги Германа. Он привычно проходит в спальню, проверят, как там Эми, потом идет на кухню. Не найдя меня там, идет в гостиную, щелкает выключателем.
— Привет. Ты почему сидишь в темноте? — спрашивает устало.
Я медленно поднимаю взгляд и смотрю в любимые глаза, в которых когда-то был свет, а сейчас, кроме смертельной усталости, и нет больше ничего.
Герман все понимает без слов. Замирает в дверях, качает головой.
— Тами… котенок, не надо…
— Ты говорил — не знаешь, что делать, — мой голос хрипит от долгого молчания. — Теперь я знаю, что нам обоим нужно, Герман.
— Нет… — бросается ко мне.
Становится на колени передо мной, берет мое лицо в руки.
— Да, Гер. Мы можем попробовать еще раз. А потом еще. Мы оба будем стараться, но принесет ли это хоть кому-то счастье?
— Я люблю тебя, котенок, — в его глазах стоят слезы. — Я не хочу тебя терять.
По моим щекам уже давно текут слезы. Ставшие привычными, в этот раз они не отдают горечью, не приносят с собой шквал невыносимой боли.
Эти слезы приносят легкость, высвобождение, а еще понимание, что да — вот так будет правильно.
— Я тоже люблю тебя, Гер, — произношу сквозь печальную улыбку. — Именно поэтому говорю тебе: нам нужно развестись.
— Тами, я… не делай этого…
Стираю большими пальцами две слезинки с его щек. Упираюсь лбом в его лоб.
— Ну чего ты? — стараюсь улыбаться, но это невероятно сложно. — Ты никогда не потеряешь меня. Я не уйду из твоей жизни, потому что у нас общая дочь, родители, которые дружат. Даже не думай, Титов, ты никогда не избавишься от меня. Я уверена: придет день, когда ты возмутишься, спросишь, что я вообще делаю рядом с тобой. Еще успею тебе надоесть. Я всегда буду в твоей жизни, просто не как жена, а как мать Эми, как твой друг, если захочешь.
— Почему ты делаешь это с нами? — спрашивает дрожащим голосом.
— Потому что по-другому мы не будем счастливы. А я очень хочу, чтобы ты стал счастливым, Герман.
— Как больно, господи.
— Я знаю, — шепчу. — Мне тоже больно.
Глажу его по волосам, пока он плачет у меня на груди, и приговариваю:
— Это пройдет, любимый. Пройдет. Однажды настанет день, когда ты проснешься и поймешь, что ничего, кроме тепла, не чувствуешь ко мне. Ты поймешь, что отболело и можно пойти дальше…
— Мам, а что папа тебе сказал? — спрашивает шепотом Эми.
— Ничего, дочь, — вздыхаю, поворачиваюсь на бок на кровати, лицом к Эмилии.
— В любви признавался? — она спрашивает с надеждой, заговорщически.
— Нет. С чего бы ему мне признаваться в любви? Твоего отца Инесса дома ждет, — говорю это, а сама чувствую желчь на губах.
Ведь знаю же, что не все гладко у них. И слова эти… Зачем?
Клин клином?
Я не хочу быть клином для Германа, чтобы забыться, чтобы переболеть, — как он когда-то нашел клин с целью выбить меня из своего сердца.
— Мам, — зовет тихонько Эми, — у них точно все плохо. Инесса звонит папе постоянно, он уходит разговаривать в свою комнату, но я подслушиваю. Она ему мозг выносит, говорит, что будет ждать. А папа уговаривает эту… собрать вещи и съехать.
— Эм, не нужно подслушивать, ну зачем ты так! — я правда возмущена.
Один бог знает, что Герману в голову стукнет, вдруг начнет обсуждать какие-то интимные подробности.