Шестнадцать

Мама молчала, вытирая слезы подолом платья, которое действительно стало на два размера больше, но она продолжала его носить, зная, что, если снимет, то наконец поверит в то, что у нее больше нет семьи.
— Да, прости меня, мама! — ее голос эхом разлетелся по комнате, вырываясь в открытое окно. — Прости меня! Прости! — она повторяла эти слова с каждый разом все громче, будто желая, чтобы Вселенная тоже услышала ее и простила. Она открыла дверь, мама сидела на полу. Ее лицо было красным и мокрым. Карина подползла к ней и уронила голову на мелкие красные маки. — Я больше не могу, мама. Не могу, — сквозь стон, говорила она. — Я не выдержу.
  
— Все будет хорошо! Вот увидишь.
— Когда?
— Уже через час станет легче. Через два захочешь кушать, а через три — улыбнешься. А завтра вечером будешь сидеть в кино и смеяться.
— В каком кино?
— В которое мы с тобой пойдем. Или можешь взять своих девочек.
— Хочу с тобой, — не поднимая головы, сказала она.
— Хорошо, пойдем вместе.
— Ты простишь меня? — спустя паузу спросила Карина.
— Мне не за что тебя прощать, — перебирая тонкие светлые волосы, сказала мама. — Ты не сделала ничего плохого.
— Я вела себя, как тварь.
— Ты вела себя как девочка, у которой папа ушел к двадцатилетней девушке.
Алена лежала на широком подоконнике и что-то рисовала в блокноте. В последние дни она почти не выходила из комнаты. Сидела за уроками, читала, рисовала. На все уговоры мамы прогуляться или посмотреть фильм отвечала отрицательно. Екатерина Владимировна старалась не докучать вопросами.
— К тебе можно, милая?
Алена повернула голову и сквозь занавеску посмотрела на маму.
— Конечно. Ты еще спрашиваешь.
— Тебе пришло письмо.
— Письмо? От кого? — девушка спрыгнула с подоконника и подошла к маме.
— Взгляни, — она протянула конверт, улыбнулась и вышла из комнаты.
Алена посмотрела на адрес и закрыла рот ладонью.
— Мама, — завизжала она, это от Жени Клюквиной! От моей Жени! Мама!
Екатерина Владимировна вернулась.
— Я видела, — она улыбнулась.
— Но откуда Женя узнала мой минский адрес?
— Бабушка сказала.
— Мам, мам! — Алена суетилась, бегала по комнате, размахивая конвертом. — Ты знаешь, что там? Что она мне написала?
— Нет, конечно, откуда! Это же твое письмо.
Алена села на край кровати и снова посмотрела на конверт.
— Мне страшно.
— Почему? — Екатерина Владимировна рассмеялась. Подошла к дочери и села рядом.
— Я перед ней безумно виновата. А вдруг она написала, что больше не хочет со мной общаться.
Мама расхохоталась.
— Глупости! Если с тобой не хотят больше общаться, то не пишут об этом, а просто не общаются. А в чем ты перед ней виновата?
— Мам, ты забыла?
— В том, что долго не писала и не звонила?
— Да.
— У тебя изменилась жизнь, и вы немного потерялись. Это не страшно. Так бывает. В такие моменты — это проверка.
— Какая проверка?
— Отношений людей. Насколько они нужны друг другу. Будь честна, в тот период тебе необходимо было совсем другое.
— Что? Я не знаю.
— Научиться жить в новом мире, в который тебя забросило.
— Возможно, ты права. Да, — Алена задумалась. Кончики русых волос скользили по письму. — Только я так и не научилась, мам.
— А хочешь?
Алена молча замотала головой.
— Нет. Я больше вообще ничего не хочу. Можно я не буду тебе все рассказывать, а лишь попрошу кое-что для меня сделать. Но это безумно важно.
— Конечно. Говори.
— Чуть позже.
— Хорошо.
— День-два. Я все обдумаю еще раз.
Мама внимательно посмотрела на дочь, пытаясь увидеть что-то важное, но пока не могла уловить ни аромат, ни шелест ветра, несущий перемены.
— Хорошо, — снова повторила она.
— Можно я сейчас побуду одна. Хочу прочитать письмо.
Екатерина Владимировна поцеловала Алену в макушку и молча вышла из комнаты. А та продолжала крутить письмо в руках, боясь распечатать. Встала и подошла к окну, чтобы на солнце разглядеть через конверт хотя бы часть букв, но ничего не вышло. Тогда вернулась к столу, взяв ножницы, аккуратно вскрыла его.
Подчерк был ровным, красивым, Женя старалась. Письмо было длинным: три листа исписаны с двух сторон.
Привет, Алена! Я так счастлива писать тебе. Перед тем как взять в руки ручку и бумагу, долго думала с чего начать. Столько всего произошло, но одновременно вроде ничего не изменилось.
Я так и не научилась ходить, и вряд ли уже научусь, но стала гораздо лучше говорить. Теперь могу составлять слова в небольшие предложения, и это огромная радость.
Последние полгода я занимаюсь танцами. Ты, наверное, сейчас смеешься и думаешь, что я шучу. Нет! Это правда! Здесь есть школы для таких, как я. И я танцую прямо на коляске. Сначала очень стеснялась, чувствовала себя по-дурацки, но уже на второе-третье занятие расслабилась. Теперь жду каждую тренировку, как в детстве Деда Мороза с подарками. Понимаешь, для меня это какое-то невероятное чудо! Я — инвалид, но я танцую! Танцующий инвалид! Здесь все такие, поэтому не чувствую себя другой. Летом состоятся соревнования, и я буду участвовать с мальчиком. Он тоже колясочник.
Не знаю, то ли это большой город, то ли возможности, которые он дает, то ли я изменилась. Так счастлива, что уехала из Баранович. Единственное, о чем безумно жалею, что не успела попрощаться и крепко обнять тебя. Все произошло так быстро. Папе предложили новую должность и квартиру. Мы буквально за неделю собрали вещи и уехали. Дом продавали уже потом, будучи на новом месте. Я пыталась дозвониться тебе, но у меня был только старый номер, который взяла у твоей бабушки, но никто там не поднял трубку. Поэтому написала письмо.
Знаю, что ты переживаешь из-за того, что не звонила мне и не приезжала так долго. Уверена, что ты не забыла про меня. У тебя был сложный период — переезд, новая школа. Представляю, как ты переживала. Хотя нет, зная тебя, даже представить не могу. Но уверенна, что тебе было нелегко.
Я пишу и представляю твое лицо. Так давно тебя не видела, но уверена, что ты не изменилась. Может, немного повзрослела. Ты по-прежнему часто улыбаешься а твои волосы, также опалены солнцем. Я смеюсь сейчас. Ты всегда вызывала у меня улыбку. Лучшую из всех существующих улыбок но свете. Иногда представляю, как ты спасаешь мир. Не смейся, я серьезно. Потому что с твоим огромным сердцем не может быть иначе. Ты, скорее всего, в новой школе всех перемирила, всем помогла и всех спасла, Я в этом даже не сомневаюсь. Они, наверное, в шоке от тебя. От твоей честности, смелости и порядочности.
Алена не выдержала. Слезы закапали на белоснежные листы бумаги.
«…смелости…», — слова барабанной дробью стучали в голове.
— Трусиха я! — сквозь зубы процедила она. — Не пиши так больше! — она наклонилась над письмом. — Никому я не смогла помочь. Наоборот, только все портила. В конце и вовсе потеряв себя. Кто я, Женя? Кем стала? Если бы ты только знала, что я видела и слышала! А делала! Что я делала? — Алена начала со всей силы водить руками по щекам. — Если бы ты знала, то никогда не написала мне такое письмо. Потому что ты — лучшее, что есть в этом мире. Гораздо лучше меня и всех, кого я знаю.
Алена вытерла слезы рукавом рубашки и снова взяла письмо.
Я искренне верю, что ты навсегда останешься такой и сделаешь этот странный мир чуточку лучше. А я, я всегда буду рядом, обещаю писать и звонить тебе. Ты в моем сердце навсегда.
  
У меня действительно все чудесно. Я счастлива. А еще… свободна. Впервые в жизни чувствую себя такой же, как все, и даже лучше. Может, это потому, что переехала в другой город и в нем живет слишком много людей, у которых просто нет времени разглядывать твои особенности.