Шестнадцать

— Я знал, что это ты. Больше на нашей улице нет сумасшедших, которые пошли бы кататься на санках в минус пятнадцать.
Алена знает, чей это голос, хоть и давно не слышала его. Он наклоняется над ней, на лице улыбка во все тридцать два.
— Вставай, — Ленька протягивает руку.
— Привет, — она кладет в его ладонь рыжую рукавицу.
— Рыжие? Ты серьезно? — он рассматривает рисунок из белых линий и громко смеется. — Я думал, если и увижу тебя когда-нибудь еще, то ты будешь в длинном пальто и на каблуках, но точно не в рыжих рукавицах и шапке с помпоном!
  
Алена одергивает руку и встает.
— Не вижу ничего смешного, — она засовывает руки в глубокие карманы. — Не на каблуках же с горки кататься.
— А ты что в минус пятнадцать забыл в яме? — Таня складывает руки на груди и выставляет правую ножку вперед.
— Как тут не выйти! Вы так орали, что я слышал вас за утепленными окнами, — он хмурится, пряча улыбку. — И как вы посмели не позвать меня? — губы снова разъезжаются. — Теперь стойте и ждите! — он бежит в сторону улицы.
— Ты куда? — орет Валя.
— Как куда? За санками, конечно.
Они все же успели проводить день и уложить солнце в кровать. Ленька взбил подушку, Алена аккуратно расправила пуховое одеяло, укрыв ноги, а девчонки помогли выключить свет и зажечь ночники на черном потолке, который был усеян маленькими желтыми точечками. Наверное, это были звезды.
  
Глава 15
 
— Они уехали полгода назад, — Анна Владимировна стояла у плиты. На сковороде трещало масло, а в духовке пыхтели булки с корицей.
Горячий, круглый блин, размером с тарелку, лежал перед ней. Он был картофельный. Еще полминуты назад Алена смотрела на него и была самым счастливым человеком на свете. Ведь только бабушка умела печь такие блины. Это был драник, увеличенный в раз пять-шесть. А еще он был сладким, язык проваливался в воздушное тесто. Алена украшала его щедрым куском сливочного масла и посыпала сахаром.
Сейчас она еле смогла проглотить маленький кусочек.
— Почему ты мне не рассказала? Я же звонила тебе.
— Хотела сказать, когда ты приедешь, — Анна Владимировна умело перевернула блин, другой рукой проверяя духовку. В свои семьдесят шесть она ловко справлялась с хозяйством, умудряясь полдня стоять у плиты, а остальное время возиться с огородом и курицами, которые за последний год заполонили половину участка.
— А дом? Они продали его? — Алена почти плакала.
— Да. Теперь их дом в Москве, — бабушка вытерла руки и подошла к старому деревянному серванту, который Алена помнила, сколько себя. — Это тебе, — она достала из большой сахарницы конверт и протянула Алене. — Доешь, потом прочитаешь.
Алена в одну секунду запихнула блин в рот.
— Спасибо, бабушка, — она поцеловала ее в щеку, сполоснула руки и выбежала из кухни.
Забравшись с ногами на диван, девушка включила светильник и вскрыла конверт. Почерк ровный, аккуратный, будто Женя писала под линеечку, переписывая текст из черновика.
Дорогая моя Алена.
Я уезжаю. Папе предложили новую работу, и он согласился. Я не хотела переезжать, но мама говорит, что здесь мне будет лучше: больше возможностей в обучении и реабилитации.
Ты долго не писала и не звонила. Я понимаю и не обижаюсь. У тебя новая жизнь. Дом, школа. Думаю, тебе нелегко.
Я часто представляла, как ты в белой блузке ступаешь по коридорам новой школы. Ты очень волнуешься, даже боишься. Но продолжаешь идти. В такие моменты я молилась за тебя и мысленно была рядом.
Ты замечательная. Ты — лучшее, что произошло со мной за все мои 17 лет. Спасибо тебе за все, а главное, за то, что подарила мне веру. Веру в себя и людей. Я никогда тебя не забуду.
Твоя Женя Клюквина.
P.S. Как только устроимся на новом месте, напишу тебе номер моего телефона и электронную почту.
Люблю тебя, Синичкина.
Алена подрывается и бежит на кухню.
— Бабушка, а где второе письмо?
— Какое письмо?
— Ну, еще одно! — Алена взбудоражена. — Женя написала, что пришлет письмо с номером телефона.
— Дорогая, у меня нет больше писем.
Алена рассматривает конверт. Дата на письме — двадцатое сентября две тысячи третьего года.
— Прошло полгода…
— Может, они еще не установили телефон? — ее глаза полны сочувствия.
— За полгода? Вряд ли, — Алена еще крепче сжимает конверт. — Я сама виновата, не нашла минуты позвонить.
— Тебя можно понять…
— Нельзя, — Алена не дает бабушке закончить. — Кстати, к тебе я тоже полгода не приезжала… Прости меня, — кладет конверт на кухонный стол и выходит из кухни.
Выключив ночник, она ложится на диван и накрывается пледом. Он пахнет теплом и бабушкой. Перед глазами Женя. На ней белое платье в красные розочки и лакированные туфли. Она сидит в инвалидном кресле, сжимая в руках палитру красок и тонкую кисточку. Еще мгновенье и Алена проваливается в глубокий сон. В эту ночь ей ничего не снится.
— Алена, — Анна Владимировна, приоткрыв дверь, заглядывает в комнату. Девушка лежит на животе и читает книгу. — К тебе пришли.
— Скажи Даше, что я позже к ней зайду.
— Это не Даша.
Алена поворачивает голову и смотрит на бабушку. Та улыбается.
— А кто?
— Леня.
Она резко садится на кровати, запуская руки в волосы. Длинными пальцами пытается разгладить пряди.
— Что ему нужно?
— Этого он мне не сказал. Иди.
— Думаешь?
Анна Владимировна рассмеялась и вышла из комнаты. Алена подорвалась с кровати.
— Где мои джинсы? — она бегала по комнате, пытаясь найти вещи. — Вот они!
Одевшись, Алена подбежала к зеркалу. Быстро нанесла тушь на ресницы и слегка припудрила лицо. Расчесав волосы, выскочила из комнаты. Она волновалась. Лицо спокойное, в душе — метель.
— Привет, — он машинально снял шапку и улыбнулся.
— Привет, — она разговаривала со своими носками, не решаясь поднять глаза.
— Прогуляемся? Там солнце размером с апельсин!
Алена рассмеялась и посмотрела на Леньку.
— А обычно оно с лимон?
— Я имел в виду, что оно яркое и даже греет, — слова путались, сбиваясь о мелкие камушки, разбросанные на пути.
— Я поняла, — она по-прежнему улыбалась. — Бабушка, я пойду на улицу.
Она набросила пуховик, впрыгнула в сапоги, захватила шапку и варежки, которые нежились на теплой батарее.
Дядя Сергей уже успел расчистить дорожки. Коридор до калитки напоминал крепость: по бокам высокие стены из снега, которые отгораживали дом от глаз соседей.
— Весной здесь будет море, — Алена кивнула на горы снега.
— Так только кажется. Я каждый год так думаю, а потом он резко сходит, оставляя мелкие лужицы.
Они вышли в переулок. Узкие тропинки, протоптанные ранними пешеходами, лабиринтами стелились по земле.
— Это тебе не Минск, — Ленька усмехнулся. — Здесь нет дворников, кто захотел — тот почистил.
— Я рада, что не в Минске, — мороз щипал за щеки и подбородок. — Я очень рада, что приехала.
— Хочешь рассказать мне? — они свернули рядом с домом Инны и пошли к железнодорожным путям.
Тишина звенела в ушах. Небо было таким чистым: казалось, кто-то перепутал и почистил его, прогнав даже маленькие облака, забыв про снежные дорожки.
— Если не хочешь — не говори, — продолжил он. — Просто показалось, что тебе хочется поговорить.
Оказавшись около путей, они сели на скамейку возле зарослей шиповника. Алена начала говорить. Она рассказывала долго, сбивчиво, прерываясь на слезы и смех. Поведала о бедном Ковтуне, о несправедливости мира, как помогла ему, облачив в папины джинсы и старый свитер. Делилась страшным: тем, что мучало ее последние месяцы. Рассказывала о жестокости Карины и равнодушии Тани. Она снова плакала, вспоминая Катю, лежащую без сознания на асфальте. А еще о сигаретах, невкусном пиве, грязных словах и поступках, которые совершила вместе с ними.