Вернись домой, Халиль

— А почему сама не молишься?
— Потому что не могу поклоняться, ибо в моей душе царствует тьма, а сердце наполнено болью.
* * *
— Ты сказал, что твое имя Юсуф? — спросил врач в иерусалимской больнице.
— Да, — ответил Юсуф слабым голосом.
— Мы не надеялись, что ты придешь в себя, потому, что ты потерял много крови и долго находился без сознания. Но Бог предписал тебе новую жизнь, и ты с Его помощью поправишься.
  
Юсуф хранил молчание, но думал при этом о Сурайе и детях. Все лица вокруг него были чужими. Он сдерживал вопрос некоторое время, а потом спросил врача:
— Есть здесь кто-нибудь из Дер Ясина?
— Нет. Из Дер Ясина не было никаких раненых, поскольку все погибли, а тех, кто спасся, выселили за границу Палестины, — ответил врач.
«А Сурайя? А дети? Они сейчас за границей?! Так просто?! Они ворвались в деревню, убили спящих людей, а оставшихся в живых выгнали из домов! И захватили землю!»
Так он думал, а кровь его кипела.
— Кто-нибудь из твоих родных был убит в этой бойне? — спросил раненый сосед. Юсуф повернулся к нему и сказал:
— Да, многие, но мне кажется, что мои жена и дети целы. Я надеюсь на это, потому что сам помог им убежать из деревни. Надеюсь, что бандиты их не нашли.
— Значит, молись Богу об их спасении, а насчет остального не волнуйся.
Юсуф молчал и смотрел в потолок, слушая соседа. А потом повернулся к нему и спросил:
— И насчет земли мне тоже не волноваться?!
— Насчет земли тоже, ибо мы вернем ее, и все обездоленные и высланные приедут обратно.
Он говорил уверенно и с большим энтузиазмом, протягивая этим руку помощи Юсуфу, чтобы освободить его от печали.
«Это должно случиться. Даже если оно невозможно, то я сам это сделаю!» — говорил Юсуф про себя, твердо и решительно.
Потом он перевернулся на здоровый бок и долго всматривался в источник надежды, который бился в его сердце, полном печали и отчаяния. Сияющая поверхность этого источника отражала картины будущей победы. Юсуф погружался в эти картины, пока сияние и прозрачность поверхности не начали постепенно смущаться волнами далекого голоса, исходящего из глубины сознания: «наверняка этот мужчина не представляет себе настоящее лицо врага».
* * *
Дорога из Иерусалима до севера длинная. Сурайя не нашла никого, кто мог бы довезти ее. Она пошла пешком, «ступая не по земле, а по мучениям, Юсуф!»
Где находится тот север — Сурайя не знает. Она ходит и ходит, убитая печалями, будто за миражом. «Куда пропали дети?!» — она не знает. «А Юсуф? Мыслимо ли, чтобы он исчез без следа? А может быть, тот мужчина спутал его с кем-нибудь? Ведь он только узнал рубашку, а рубашки бывают одинаковые. Может быть, Юсуфа не смогли взять, и он жив и здоров, и, наверно, пошел вслед за нами и не нашел, и он до сих пор ищет нас, как и я ищу его? А может быть… а может быть, он остался в Дер Ясине?!.»
Невозможно воспринимать случившееся лишь в качестве кошмара. Ей стоит немного подождать, чтобы очнуться и оказаться снова в своем доме, озабоченной разными маленькими заботами, точно так, как это было несколько дней назад:
Она смотрит в окно и видит, как дети играют в саду. Семилетний Хашем, ее второй ребенок, снял свою одежду и принялся бегать. А за ним маленький Матар, спотыкающийся об воздух, тоже снял свою одежду, подражая старшему брату. Наверно, им жарко. А Хусейн, старший ребенок, пошел в отца, очень любит работать в саду и поливать деревья. Он не снимает свою одежду, хотя она уже ему мала. Дети быстро растут, и их летняя одежда, которую они носили прошлым летом, уже мала им в этом году.
«Я должна купить ткань и сшить им новые рубашки. Когда Юсуф придет, я с ним договорюсь о поездке в Иерусалим, заодно там еще можно будет выполнить и другие дела. Я зайду к матраснику, чтоб он расчесал шерсть одеяла, и еще куплю нужную в доме посуду», — подумала Сурайя, отошла от окна к двери и позвала:
— Хашем и Матар, быстро одевайтесь, а то простудитесь!
И направилась к сыновьям, чтобы помочь им.
— Ты видишь ту женщину? Мне кажется, что она та самая, о которой рассказывал твой брат. Спасшаяся из Дер Ясина, которая останавливает всех и спрашивает о своих детях и о муже! — говорила женщина, стоявшая у забора своего дома, мужу, стоявшему рядом. Он ответил:
— Может быть. В любом случае, она выглядит настрадавшейся. Давай сделаем доброе дело и позовем ее, может, она голодная или пить хочет.
Услышав зовущий голос, Сурайя повернулась и посмотрела вокруг себя. Там, куда она смотрела, не оказалось ни сада, ни солнца, гревшего ее детей. Там не оказалось ни Хашема, ни Матара, ни Хусейна. Ее обувь порвалась, и от солнца ничего не осталось, кроме крови тонувших за холмами языков пламени.
Она поняла, что кошмар есть реальность, а то, что вчера было реальностью, превратилось в мечту.
— Отдохни и поспи у нас эту ночь, а завтра продолжишь свой путь и, может, найдешь кого-то, кто тебя подвезет. Куда ты хотела бы доехать?
— На север! Мне говорили, что грузовики увезли их на север!
«Бедная, — проговорила женщина про себя, — да поможет ей Бог и сохранит ей ум!»
Утром Сурайя встала с солнцем. Вышла из дома; оставив хозяев спящими. Сколько дней прошло с того черного утра? Не помнит. Может, четыре, а может, пять. Иногда ее приглашают переночевать жители деревень, через которые она проходит. А иногда она ночует между небом и землей. «Представляешь, Юсуф? Я, та, которая боялась спать дома одна, провожу ночи на улице и ничего не боюсь! Меня пугают только бездомность, потеря наших детей и смерть твоя, Юсуф!»
Страшнее всего для нее была бы встреча с еврейскими бандитами. Она молилась Богу: «Господи! Спаси меня от них, чтобы я могла догнать своих детей».
Она дошла до города Дженина и не нашла своих детей. Ей сказали, что их увезли за пределы Палестины.
«Как долго сердце может это терпеть!» — спрашивала Сурайя себя и не плакала, и не жаловалась на судьбу, а продолжала смотреть в пустоту.
В городе люди проводили ее к мечети, говоря при этом: «Там остановились беженцы из других деревень, как и ты, спасшиеся в других бойнях».
В мечети Сурайя прожила несколько дней в ожидании.
«Может быть, они вернутся? Может быть, кто-то довезет меня к ним. Может быть, Юсуф еще жив и он меня догонит, и, может быть…». Словом, она стала жить, надеясь на «может быть», словно ее жизнь зависела только от этих двух слов.
— Ты никого не найдешь, кто мог бы довезти тебя к ним. Тем более что говорят — их увезли в разные страны и в разные города. Ты не можешь идти пешком, не зная, куда именно держать путь. Это очень рискованно, и дороги очень опасны, тем более для такой одинокой женщины, как ты, — говорил имам мечети, в которой она остановилась. Потом спросил:
— Ты сказала, что судьба твоего мужа неизвестна?
— Да, я о нем ничего не знаю.
— Но тебе сказали, что его видели на дне оврага!
— Я раскопала могилы и не нашла его.
— А может быть, он был ранен и его кто-то спас. Ты не спрашивала о нем в больницах Иерусалима?
Ее пораженный взгляд остановился на священнослужителе:
— Нет. Не спрашивала!
— Почему?
— Потому, что мне не пришло в голову, что он ранен, так как все, кто попадали к ним в руки, погибли. Спаслись только те, кто бежали из деревни. Нет! Никто бы не мог спастись, если бы попался к ним! Там не было никаких раненых. Все погибли, — задумчиво говорила Сурайя, будто сама себе. После секундного размышления она добавила:
  
— Неужели произошло чудо, и он остался в живых, после того, как они взяли его?! Я об этом варианте раньше вообще не думала.
Ее глаза наполнились радостью.
— Я сказал: может быть, что он ранен. Я об этом буду молить Бога. Но ты полностью не отдавайся надежде, чтобы не упасть с ее вершины и не разбиться, — сказал имам с сомнением, услышав ее слова.