Хозяин теней (СИ)

Ко мне…
И поток был столь велик, что закружилась голова… не справлюсь. Слишком здоровая, слишком… в углу завозился Метелька, и тварь, до того замершая, будто выстрелы и сила моя её парализовали, тоже очнулась. По телу её прокатилась дрожь, точно судорога.
А потом она резко и вдруг изменилась.
Рыхлые нити стали плотнее.
И сама Тварь уменьшилась.
Теперь она походила не на змею, но на… Зорьку? Только здоровую, выше себя да и любого человека, массивную, нелепую, будто форма, по которой Зорьку отливали, взяла да треснула в процессе. И содержимое выплеснулось, потекло да и застыло, как уж есть.
Руки качнулись.
И поднялись.
И поток силы замедлился, а потом словно тварь сообразила, что происходит. Скрюченные пальцы ухватились за эти нити и дёрнули на себя.
Э нет!
— Х-хрен тебе… — я вдруг понял, что вот не справлюсь.
Сам не справлюсь.
Был бы ещё револьвер… а так… и моя тень тоже поняла, выскочила и встала между тварью и мной. Она вздыбила перышки-тьму, и спину выгнула, и зашипела угрожающе. А тварь ответила высоким вибрирующим голосом…
— Метелька, ты… как?
— Х-реново, — Метелька встал на четвереньки.
— К двери ползи, сейчас они…
Договорить я не успел. Моя тень, оттолкнувшись, бросилась к Зорьке и вцепилась когтями и клювам в её горло.
Та махнула рукой, пытаясь сбросить тень, но та распласталась черною кляксой, впиваясь, вгрызаясь в тело. И поток силы опять поплыл ко мне. И от меня — к тени. Вот так… мы сожрём эту тварь…
— Нож! — крикнул я, потому что стоять и просто ждать смысла не было. И Метелька понял. Он кинул нож, а я чудом, не иначе, поймал. Так… теперь снова потянуть из себя силы, пытаясь как-то оплести ею клинок, представляя, будто сила эта — тончайший платок.
И подобраться.
Воткнуть в ногу или что там… тварь заворчала, но кажется, мой тычок ей, что слону дробина… ничего. Я снова попробую. Встану и…
— Беги! — ору Метельке. — За батюшкой… за кем-нибудь.
И тот, снова замерший было, на карачках ползёт к заветной двери. Слышу, как он матюкается, кляня всё на свете и меня в том числе, но ползёт. А я бью. Просто тычу ножом, который неудобный и мелкий, раз за разом, раз за разом. И нож входит в плоть.
Туго.
Тяжко.
Заставляя тварь вздрагивать и отвлекаться. И моя тень этим пользуется… и не знаю, сколько мы тут… сколько мы так… в какой-то момент поток силы стал мощнее, а я понял, что ещё немного и тварь отступит. Если ей есть в кого отступать.
Или…
Додумать не получилось. Тварь вдруг повернулась ко мне. И я увидел, что она смотрит.
Видит.
А ещё, что эта тварь знает. Всё знает, про меня, про Савелия Громова. И губы её растягиваются… моя тень висит на загривке, вцепившись когтистыми лапами в щёки, раздирая их. Клюв её раз за разом обрушивается на макушку, и в той образовалась приличная уже ямина. Человек бы умер.
Но тварь не была человеком.
Хотя тоже умирала.
И как любая умирающая тварь, осознавшая, что отступать ей некуда, сделала единственное, что могла — попыталась вцепиться мне в глотку. И главное, отступать мне было некуда.
Шаг.
И топчан. Стена за ним, к которой прижимаюсь. Тень визжит и, чувствуя опасность, дерет сумеречника, да тот словно и не обращает внимания ни на раны, ни на уходящие силы.
Думай, Громов.
Думай…
Силы.
Собрать… если не на нож? Если сделать из сил этих нож… форму платка получилось придать, а другую… не нож, надо что-то посерьёзнее… меч? Какой, на хрен, меч… я их только в музее и видел. А вот саблю в руках держать доводилось.
Казацкую.
Дядька Матвей хвастал, что дед его казаком был. И прадед. И сабля от них осталась… я её в гроб приказал положить, потому что… просто…
И теперь эта сабля сама собой сплелась в руке. Знакомая. Даже тяжёлая, один в один та…
— Саблей не фехтуют, — раздался в ушах тот родной голос. — Саблей рубят, Гром, так, чтоб с силой, чтоб шансов не оставить…
Я и рубанул.
Как умел.
Сил в этом теле немного, умения и того меньше, но вот жить… жить я хотел. А ещё неистово хотел убрать эту тварюгу туда, откуда она взялась. И теневая сабля, столкнувшись с теневою плотью, вошла в неё, рассекая на две половины.
  
В тот же миг грянул и выстрел, разбивая и без того раздолбанный шар головы. Лицо обдало горячим, будто и вправду смесью крови да мозгов.
— Видишь… а ты боялся, — раздался спокойный голос Михаила Ивановича. — Забери свою тень, мальчик. Тут убраться надо. И глаза закрой…
Возражать сил не было.
Тень, изрядно потрёпанная, сама шмыгнула внутрь меня, скуля от обиды и ужаса. Вовремя. Свет, затопивший комнатушку, пробивался сквозь сомкнутые веки, и я закрыл глаза руками, но этого было недостаточно.
Свет пронизывал кожу.
Свет… сперва он вызывал зуд, терпимый вполне, какой бывает при запущенной чесотки. Но зуд усиливался, и вскоре сменился болью.
— Погоди… я мальчишку заберу! Что ты за ирод…
Это Еремей и, если я что-то понимаю, злой, как чёрт.
Пусть заберет.
Этот свет пробирался и внутрь меня, выплавляя кожу. Чтоб вас… ощущение, что меня в бочку с кипятком сунули, заживо. Я дышать не могу!
Я…
Последнее, что помню — руки Еремея, который подхватил и накинул сверху шинель свою, а потом потащил куда-то… чтоб вас всех.
Ненавижу.
Света и вправду много. День сегодня ясный. А глаза открывать неохота. Я уже знаю, где нахожусь. В палате. И свет идёт не от дознавателя Святого Синода, но из окошка. От солнца. Естественным, так сказать, образом. Но всё одно раздражает.
И я морщусь.
А потом отворачиваюсь от него, и даже набок. И тотчас вспоминаю, что я слишком слаб, чтобы ворочаться.
Запоздало.
— Очнулись? — этот мягкий женский голос тоже бесит. Каждый звук отзывается вспышкой боли там, под черепом. А ещё разочарованием.
Почему я снова здесь?
Я не хочу.
Я…
Плевать вселенной на мои желания. И вернуться — а я пытаюсь — не выходит. Разочарование сменяется страхом: вдруг да вовсе не получится? Вдруг я тут навсегда застрял? Может такое быть? Ещё как может… что там этот святоша сделал?
Савка умрёт.
Без меня…
— Вы очнулись, — это уже знакомый доктор. — Что-то болит?
— Душа, — я всё же снисхожу до ответа и осознаю, что да, именно она и ноет, надсадно, надрывно. Забытое такое чувство.
Изжитое вроде бы.
И не должна она… не должна, а саднит так… тяжко. Тело же напротив ватное какое-то, но боли нет. Той привычной, родной уже боли… нет. И от этого тоже страшно.
— Случается, — доктор продолжает осмотр. — Но душа — это не совсем по моей части.
— Долго… я… отсутствовал?
— Отсутствовал? Вполне себе подходящий термин. Около трёх дней. Но…
Он мнётся.
— Что?
— Опухоль разрушается и стремительно. Это не слишком хорошо. Продукты распада отравляют организм. Грубо говоря… а печень и почки ваши и без того в не самом лучшем состоянии. Пока справляются, но…
— Я могу откинуть копыта?
— Именно. Хотя мы стараемся…
— Док… если вдруг… не надо меня откачивать. Могу я бумаги подписать там… или ещё чего?
— Боюсь, вы пересмотрели американских фильмов. У нас всё немного иначе…
— То есть, если пациент не хочет жить, то медицине пофиг?
— Абсолютно. Но могу вызвать психиатра.
— Нет… психиатра не надо. Ленке позвоните.
— Несомненно.
— Как там у вас… — когда говоришь, становится легче. Там, внутри. И главное, отмечаю по ходу, что дышу уже спокойно. Что даже сил хватит, возможно, и сидеть. Потом попробую… что, если так, то я и встать скоро смогу. — С делами. Она говорила, что будет крыло открывать…
— Пока речь идёт о помощи нескольким конкретным пациентам, которую она оплачивает. Отделение и уж тем более крыло — это… довольно сложно.
— Хорошо.
— Что сложно?
— А то… будет чем заняться, когда помру. Она ж не сможет без дела. Или запьёт, или ещё хуже. А так, когда занят, то оно… легче. Понимаете, о чём я?