Хозяин теней (СИ)

Старые друзья?
Вряд ли хоть кто-то остался.
Новые?
Им откуда взяться.
— Есть жизнь и не в столице, — отвечаю, понимая, что эта минута слабости пройдёт.
— Есть… пожалуй, ты прав. Есть… впрочем, не важно, — она взъерошила волосы. — Отдыхай. И подарок твой я сохранила. После передам.
— Спасибо, — говорю искренне, потому что при словах о подарке Савка оживает и оживляется. Ему страсть до чего охота посмотреть, что же такого в подарке-то было.
Он его только и успел, что в руках подержать и порадоваться тяжести холщового мешочка.
Подарок приносит Метелька. И попыток забрать не делает, но с важным видом усаживается на стул и книгу раскрывает:
— Отец Афанасий велел тебе читать, — говорит и принимается читать, медленно, по слогам, а потому слушать это чтение почти невыносимо.
— Потом, — говорю. — Дочитаешь. Давай поглядим…
Он уже глядел, но ведь это не важно. Дело даже не в леденцах или иных сладостях. Важен сам момент раскрытия этого вот мешочка, перевязанного шелковой лентой.
— Ленту не выкидывай, — Метелька забирает её и наматывает на палец. — В город как пойдём можно подарить девке. Она сиськи покажет. А то и потрогать даст.
Савка от этих слов приходит в ужас.
— Ну или так-то… — Метелька тотчас понимает, что ляпнул лишнего. — Потом… подрастёшь и поймёшь.
Савка понимать не желает, но вытягивает из мешка жестянку, в которой что-то да гремит.
— Ландринки, — со знанием дела произносит Метелька. — Коробка тоже хорошая. В прошлым годе в бумажных кулёчках всё было. А тут по-серьёзному, сразу видать, что сестра государева.
И я киваю.
Соглашаюсь.
— В коробку потом можно или там нитки, или ещё крючки с грузильцами сложить. Старшаков рыбу ловить пускают, если с Фёдором договориться.
— Я не умею.
— Экий ты… барчук, — Метелька говорит уже без желания оскорбить, скорее с удивлением. — Но ничего, я научу… а это вон пряник. Печатный! Со дворцом!
Пряник тяжёлый.
— Ещё сверху расписной, с золочением… такой копеек десять стоит, а то и двадцать.
Нам это ни о чём не говорит, но пряник, завернутый в тончайшую бумагу, мы тоже откладываем. Помимо него обнаруживаются орехи калёные, и коробочка пастилы.
— Абрикосовская[2], — пояснил Метелька. — Самонаилучшая!
Шоколадные конфеты в кулёчке.
И слегка засохший, но всё одно сладкий калач, который Савка первым и съел.
— Хочешь? — спросил он, отломив кусок пряника для Метельки.
Отказываться тот не стал.
Так и сидели.
Грызли пряник, запивая Метелька водой, а Савка — тем же густым травяным отваром, от которого на языке оставалась горечь, но при всём том она вполне себе уравновешивала приторную медовую сладость пряника.
— А хороший ты, — Метелька хлопнул себя по животу. — Хоть и барчук…
— Не любишь?
— А за что вас любить?
— Не нас, — поправляюсь, потому как Савка, удовлетворивши своё любопытство, снова попытался в спячку вернуться, но тут уж я не позволил. — Какой из меня барчук… да и то теперь не понятно, чего будет.
— Это да… — вздохнул Метелька. — А всё одно… руки вона у тебя белые и мягкие. Работать ты не привыкший, хотя и стараешься. И драться не умеешь… теперь-то ничего, человеком становишься. А раньше затрещину дай, ты и в слёзы…
Савка возмутился.
Вовсе он не плакал. Может, разок или два случалось, но не от затрещины, а потому что просто обидно, когда жизнь такая.
— Ты это… не обижайся, — Метелька покосился на пряник. — А хочешь, я тебе мяса привезу? У меня ещё когда маманя живая была, то она нам мясо прятала. Куру, бывало, зарубит, ну, на субботу, а в воскресенье затевает блины. Такую вот стопку.
Метелька развёл руками и глаза его затуманились.
— А куру выварит, и потом на жиже — борщеца или там щей замутит, духмяных-духмяных. И со сметаною. Ну а там-то и блины. Со шкварками и яишнею. И куриное мясо тоже. Батя его себе забирал, говорил, что мы дармоеды, но мамка прятала. Он-то вечером воскресным пить шёл, а она доставала. Заворачивала в блины и говорила, чтоб ели. Не подумай, хозяйство у нас крепкое было. И коровы четыре ажно, и конь имелся, и свиньи тоже. Одна свиноматка, так вообще здоровая, вот здоровей тебя… почти с коня.
  
Метелька сидел, мотал ногами, вспоминал и улыбался. И походил на обычного ребенка.
— Она приплод хороший давала. А батя ездил на ярмарку. Ну и я с ним. Сперва-то мамка, она деньгу брала и прятала, надвое… батька-то, как торг хорошо идёт, то рюмочку-другую накатывал. Для настрою. А там и третью, и пошло-поехало… и кидался, бил, стало быть, чтоб всё давала. Она часть отдаст, значится, чтоб успокоился… ну а потом и меня научила, как прятать.
Метелька тяжко вздохнул, а потом, будто зацепившись за мысль, выдал:
— Никого-то она с собою не забрала.
— Сестра государя?
— Ага… подарков вот наоставлялся. Книгов привезла. И ещё денег. А забрать — не забрала. Почему?
И вот что ему было ответить? Разве что правду.
Я разломил остатки пряника надвое и протянул Метельке.
— Сколько она приютов посещает? Пусть не в день, но вот в месяц? Два? Три? Она ж сестра государя, ей надобно ездить там…
Едва не ляпнул «мордой торговать».
— … показывать, что государь и она милосердные. Помогать…
— Это богоугодное дело, помогать, — согласился со мною Метелька.
— Ага… так вот, представь. В одном кого-то возьмет, значит, и в другом надо, и в третьем, и в десятом. А если где не возьмёт, говорить станут, что она загордилась или ещё чего.
— Это да, это у нас могут… — Метелька отщипывал от пряника по крошечке и совал в рот. — Людям только дай чего, мигом обговорят. Эх… жалко. Но меня всё одно не взяли б.
— Почему?
— Харей не вышел. Берут малых совсем. И чтоб с хари пригожий, с волосиками светленькими и глазами… у меня сестрица меньшая была, вот её б мигом взяли. Ну чисто ангел господень с лица… хорошо, что померла быстро.
— Хорошо? — эта логика была мне не понятно.
— Ага… не мучилась. Вот Святка с Митюхой, они долго отходили. Гниль ноги пожрала, пальцы поотвальвались. Страсть… я водою поил. И ещё заначку папашкину сыскал, ну, которая самогон, то и ею. Им легчало. А Янка, она заснула и всё.
Он обнял себя, позабывши про пряник.
— А после уж, с Охотниками, и барин пришёл. Я слыхал, как они ругалися… охотники на барина, что поздно покликал, что если б раньше, то многие б живыми остались. Что земли его, а не коронные, стало быть, с него и спросят. И что по-хорошему надо бы дома палить, потому как зараза гадостная и может этот…
— Рецидив?
— Чего?
— Болезнь вернётся.
— А… точно вот. Возвернётся… а и нехай себе… пусть выкосит всех там! — лицо Метельки исказилось недетскою злобой. — И барина чтоб… только и знал, что подушный драть да поземельный, да ещё трактирную подать, дорожную, медовую и прочие-то, а все-то ведали, что не откупною водкою торговал, государевою, а самовареною. Ведали и молчали. Свои же ж люди.
Он шмыгнул носом.
— Вона, ежели по закону, то с энтих денег он и порядок блюстить должный был. Амулеты там новые, Охотников, чтоб обхаживали, церкви править. А он? Укатит в свою Петербурху, отдаст налоги на откуп… и всё.
Что ж, причина ненависти Метельки к барам была проста и вполне понятна.
— Нет в жизни справедливости, — сказал он и, сунув за щеку кусок пряника, добавил: — Ты это… только Антошку не слушай, добре? Неправду он говорит!
— Про траву?
Спрашивать, подслушивал ли Метелька нужды нет. Ясно, что подслушивал. Скорее уж удивляет, что услыхал, говорил-то Антон Павлович, в душевность с доверительностью играя, тихонечко, едва ли не на ухо.
— Ага… так-то да, таскают оттудова траву… ну, и Охотники, и те, кто промысла пытает.
— Какого?
— Этого самого, — Метелька не удержался и щёлкнул Савку по лбу. — Тоже не ведаешь?
— Откуда мне.
— Ну да… ты ж барчук, а оно-то так незаконное… ну, если на-сам, а вот артелью уже можно, только надобно эту… документацию выправить. И учёт там, дозволения всякие. Замаешься, в общем.