Побочный эффект

— А зачем я пришла потом? — наконец спросила она.
— Ты поняла, что мы нашли друг друга.
И вновь — абсолютная уверенность в ответе.
И вновь пауза.
— Но ты испугался, когда не увидел меня сейчас.
— Я сказал не так.
— Но ты бы испугался?
— Я бы потерял мир, который обрёл. Мир — это ты.
Её рука выскользнула из одеяла, и Паскаль её сжал. Нежно.
— Когда ты пошёл в душ, я вдруг подумала, каким будет твой взгляд, когда ты вернёшься и увидишь меня. Так ведь бывает, когда взгляд говорит: «О, ты ещё здесь?» И это плохо. Я так испугалась того, что ты посмотришь именно так, что едва не ушла. А потом подумала, что если я оденусь и уйду, то больше никогда тебя не увижу, это будет для меня очень страшно. Не больно. Не трудно. А очень страшно — никогда не видеть тебя. Страшнее, чем неправильный взгляд. И я подумала, что это очень глупо — так думать и так поступать. А потом ты пришёл. — Она помолчала и неожиданно закончила: — Я не знаю, что мне теперь делать.
  
Паскаль мгновенно понял, о чём говорит девушка, и тихо спросил:
— Боишься отца?
Вопрос её удивил и обрадовал.
— Почему ты всегда всё знаешь?
— Я знаю, какая ты.
Джада покачала головой, но спорить не стала.
— Не боюсь, но знаю, что он будет против. — Помолчала, грустно улыбнулась и призналась: — Боюсь.
— Почему он будет против? — Потому что я необычная.
— Рано или поздно отцы обязаны отпускать дочерей. Твоё время пришло.
— Ты уверен?
— Главное, чтобы была уверена ты.
Они по-прежнему держались за руки.
— Отец не согласится.
— Тогда ему придётся иметь дело со мной.
— Ты ничего о нём не знаешь, — грустно улыбнулась Джада.
— Я знаю, что мне нужна ты. Всё остальное не имеет значения.
И тогда она сказала слова, от которых его переворачивало. Слова, которые его взрывали — раз за разом. Тогда она сказала:
— Я тебя люблю.
* * *
— Ты никогда не думал, что вампиры и в самом деле существуют? — неожиданно спросила Бесс. — Что они действительно ходят по земле, а благодаря генофлексу им стало легче скрываться?
— Я это знаю, — с уверенной усмешкой ответил Оберон.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Разве ты не одна из них? — притворно удивился лидер ковена 811. — Разве я не вампир?
— Мы — люди, Оберон, — с лёгкой улыбкой напомнила Бесс. — Мы — люди, плотно сидящие на генофлексе. А классические вампиры — бывшие люди, только проклятые. Они стали такими не с помощью науки или уникального препарата.
Напомнила и пригубила красного из хрустального бокала.
Она сама не знала, зачем опять пришла в логово. Наверное, потому, что, проводив Ивана, не находила себе места: домашние дела не делались, всё валилось из рук, попробовала почитать — буквы разбегались, напрочь отказываясь складываться в слова, включила развлекательное шоу — пошлые шутки опротивели через пару минут. Почему-то сегодня Бесс особенно переживала за Уварова, вот и поехала в логово — чтобы не оставаться одной. Ей повезло: никем и ничем не занятый Оберон скучал за бокалом коньяка, пригласил вампирессу за свой столик и охотно поддержал разговор.
— Я не верю, что проклятие способно изменить генетическую структуру человека.
— Ты много знаешь о проклятиях? — поддела его Бесс.
— Хочешь сказать, что знаешь больше?
— Пожалуй.
— Почему?
— Из-за работы Ивана, — помолчав, ответила вампиресса. — Он мало рассказывает, но иногда сталкивается с такими вещами, которые можно объяснить только насланным на человека проклятием.
— Например? — заинтересовался Оберон.
— Частичный разлом, — сразу ответила Бесс. — Когда вдруг отказывает генофлекс в какой-то одной части организма. Остальное работает, как должно, а в руке, желудке или где-нибудь ещё неожиданно происходит сбой, генофлексовые ткани рассыпаются и разрушают соседние…
— Я знаю, что такое частичный разлом, — перебил её лидер ковена. — Как это связано с проклятием?
— Учёные не способны объяснить феномен частичного разлома, — напомнила Бесс. — Ни одна теория, которую они выдвигали, не работает. Они не могут его прогнозировать и не могут лечить. Он просто возникает, как будто…
— Человека прокляли. — Оберон сделал глоток коньяка.
— Да.
Слышать подобное в эпоху генофлекса, доппелей и биочипов было довольно странно, но, если учёные эпохи, несмотря на все свои знания, неспособны ответить на вопрос, волей-неволей начинаешь задумываться о том, что речь идёт о чём-то сверхъестественном.
— Ты действительно в это веришь?
— Я верю, что мы заигрались в генетику, — ответила Бесс, медленно потягивая красное вино. — Мы влезли в область Бога, в исходник, который он создал лично, по образу и подобию, но люди…
— Не боги, — продолжил за неё Оберон.
— Как бы им того ни хотелось, — закончила вампиресса. — Нельзя играть в то, что разрушает само естество.
— Странно слышать от тебя подобные речи. — Лидер ковена покачал головой. — Это результат общения с Уваровым?
— Это результат размышлений.
— Размышления могут завести очень далеко, — заметил Оберон. — В такие области, в которые заглядывать… неприятно. Когда задумываешься глубоко, появляются разные вопросы…
— Например, насколько мы люди?
— Я — вампир. — Утверждение прозвучало вызывающе.
— Если вытащить из тебя генофлекс, останется человек, Оберон, — грустно улыбнулась Бесс. — Ты это знаешь, только принимать не хочешь. Вот я и спрашиваю: насколько мы люди? Несмотря на наш образ.
— Я не люблю эту тему, потому что я — вампир, — медленно ответил лидер ковена. — И ещё потому, что до тех пор, пока генофлекс не начнёт заменять клетки мозга, мы останемся людьми.
— А потом станем настоящими вампирами?
— А потом станем генофлексовыми людьми.
— Не ожидала услышать от тебя нечто подобное, — призналась Бесс.
— Да я и сам не ожидал. У нас получилась ночь неожиданных заявлений. — Оберон допил коньяк и знаком велел официанту повторить. — Зачем ты завела этот разговор?
— Настроение, — коротко ответила вампиресса.
— Теперь оно и у меня.
— Добро пожаловать в клуб.
— В клуб «Плохое настроение»?
— В клуб тех, кому интересно думать о разном… Например, о том, что если генофлекс не способен воспроизвести клетки мозга, не значит ли это, что именно там находится душа?
— Ты веришь в душу? — Кажется, Оберон удивился.
— Мне нравится думать, что внутри меня есть нечто настолько хорошее, что я опасаюсь это потерять.
— Многие потеряли.
— И что получили взамен? — быстро спросила вампиресса.
— А это не важно, — медленно ответил Оберон. — Что бы они ни получили, они потеряли самое главное.
* * *
— Его настоящее имя — Александр Саймон Рог…
— Александр Семёнович, — поправил напарника Иван, дожёвывая сэндвич, купленный в пищевом автомате «Малевич Куба».
— Что? — не понял Терри. Он свой бутерброд давно съел и слегка завидовал напарнику, который догадался купить два.
— Александр Семёнович, — повторил Уваров. — У нас нет вторых имён, есть отчество — имя отца.
— У всех?
— У всех, у кого есть отцы.
— Ага… — Соломон почесал бровь. — То есть ты не Айвен Клаус…
— Иван Николаевич.
— Потому что твоего отца звали Клаусом?
— Николаем.
— У вас сложный язык.
— Заставляет думать.
— Интересное замечание.
— Чем сложнее язык, тем лучше работают мозги.
— Интересное и справедливое, — подытожил Терри. — Теперь я могу продолжить?
— Сделай одолжение.
— Итак, если верить нашему новому другу Касиму, который скоро перестанет быть Касимом, лидера московских дарвинистов зовут Александр Рог, профессиональный и очень удачливый инвестор. Ведёт себя в полном соответствии с традициями старой школы, в которой царило правило «Деньги любят тишину»: минимум информации о личной жизни, никакой светской хроники. Что удобно и для инвестора, и для террориста.