Суровая расплата. Книга 1: Тень среди лета. Предательство среди зимы

– Помнишь наш разговор в ту ночь, когда я предложил тебе черные одежды? Я сказал, что слабовольный поэт, скорее всего, погибнет, будет уничтожен андатом.
Ота кивнул.
– Однако жестокосердный уничтожит весь мир, – продолжил Мила. – Сила и доброта. Поистине редкое сочетание.
– Сейчас оно встречается куда реже, чем в наши дни, – добавил дай-кво. – Ни один ученик не получал черных одежд, не проявив силы воли. Точно так же всякий, кто их снимал, сумел отказаться от присущей власти жестокости. Ты сделал и то и другое, Ота Мати. Ты доказал, что достоин, и я хочу взять тебя в ученики. Поедем со мной, и я научу тебя, как стать поэтом.
  
Мальчик выглядел так, будто его огрели дубиной: в лице – ни кровинки, руки застыли. В глазах мало-помалу забрезжило понимание. Молчание затянулось. Тахи не выдержал:
– Ну? Что же ты молчишь?
– То, что я сделал… с этим мальчиком… было правильно?!
– Ты выполнил задание. И выполнил на отлично.
Губы Оты растянулись в холодной усмешке.
– Выходит, я отличился, унизив его?! – сказал он голосом, полным ярости.
Мила увидел, как Тахи нахмурился, но покачал головой: разговор идет между даем-кво и мальчиком.
– Не унизив, а утешив, – поправил старый учитель.
– Утешив после того, что сам же и причинил.
– Да. Однако многие ли, по-твоему, так поступили? Для того мы и создали эту школу, чтобы вас испытывать. Так повелось с самой войны, что уничтожила Империю. Благодаря школе города Хайема выжили. В этом заключена глубокая мудрость.
Ота медленно согнулся в позе ученической благодарности, однако не так, как обычно: поворот кистей выражал некое непонятное Миле чувство.
– Что ж, если это – отличие, тогда мне все ясно, о высочайший.
– В самом деле? – спросил старик. В его голосе послышалась надежда.
– Да. Вы меня использовали. И в огороде я был не один, а с вами.
– Что ты несешь?! – прикрикнул на него Тахи, но Ота продолжил, словно не слышал:
– Вы говорили, что Тахи-кво научил меня быть сильным, а Мила-кво – сострадать другим, но из их уроков следует еще кое-что. Раз в школе все заведено по вашему замыслу, будет справедливо рассказать, чему я научился под вашим руководством.
Дай-кво озадаченно смотрел на него, начиная менять позу, но Оту это не остановило. Его взгляд был прикован к старику, лицо излучало бесстрашие.
– Тахи-кво показал мне, что я должен всегда решать за себя сам, а Мила-кво – что наполовину усвоенный урок бесполезен. Я уже как-то собрался бросить школу, и правильно. Зря только поддался на уговоры. Это все, высочайший, чему меня здесь научили.
Ота встал и отвесил прощальный поклон.
– А ну, вернись! – рявкнул Тахи. – Вернись и сядь!
Мальчик его уже не слушал. Он вышел за дверь и закрыл ее за собой. Мила скрестил руки и уронил взгляд, не зная, что и сказать, что подумать. Прогоревшие угли в очаге рассыпались под собственным весом.
Тахи тихо окликнул Милу и кивнул на дая-кво. Старик сидел едва дыша, сложив руки в позе глубокого сожаления.
 
1
 
Подобно тому как облик холодного края определяли башни Мати, символом и средоточием жизни летних городов была набережная Сарайкета. В чистые воды залива вдавались длинные пирсы, к которым приставали суда из других портовых городов Хайема: Нантани, Ялакета, Чабури-Тана. Попадались среди них и низкие плоскодонки из Западных земель, и высокие парусники гальтов, с такой густой оснасткой, что казалось, будто это не корабли, а плавучие прачечные. По всему протяжению набережной стояли прилавки торговцев со всех краев земли, украшенные разноцветными флагами и вывесками, а их хозяева зазывали прохожих, перекрикивая гомон чаек и шум прибоя. В жарком, душном воздухе звучала дюжина языков, сотня наречий, говоров и жаргонов. Амат Кяан знала их все.
Старшая распорядительница гальтского Дома Вилсинов прокладывала себе путь в толпе, опираясь на трость, хотя ее шаг был и без того верен. Ей нравилось слушать, как сталкиваются и несутся друг другу вслед, словно дети, играющие в салки, разные грамматики и лексиконы. Она знала, что и как говорить, – в этом была ее сила. Именно этот талант возвысил ее из бедных переписчиц до той, кем она стала, и теперь Амат, одевшись в цвета уважаемой, хотя и чужой страны, пробиралась сквозь массу человеческих тел и тюков хлопка на встречу с начальством. Правда, попасть в любимую баню Марчата Вилсина можно было более тихой дорогой, но она, выходя из дому, неизменно шла через набережную. В конце концов, побережье – символ и гордость ее города.
Она задержалась на площади у перекрестка, откуда начиналась Нантань – широкая мощеная улица, отмечавшая западную границу складского квартала. Древняя бронзовая статуя Сиана Сё – последнего великого императора – стояла там, устремив взгляд за море, словно в память о погибшей Империи, которая за восемь поколений сровнялась с землей и поросла быльем, за исключением городов Хайема, куда не добрались война и разруха.
У подножия памятника сновали на солнцепеке голые по пояс молодые рабочие, толкая телеги, груженные белыми промасленными мешками. Одни смеялись, другие покрикивали на остальных, третьи трудились с убийственной серьезностью. Кто-то из них решил подработать, иных прислала гильдия или отдельные торговцы по договору, но все они были прекрасны, даже самые толстые и неуклюжие. Их красила юность.
Перекаты мышц под кожей завораживали больше, чем самые тонкие и дорогие одежды хайема, – быть может, потому, что никто ими не любовался нарочно. Интересно, догадывались ли эти люди, что старуха-чиновница украдкой на них смотрит, делая вид, что отдыхает по дороге на совещание? Почти наверняка. Милые тщеславцы. Амат вздохнула, подняла трость и зашагала дальше.
Пока она добиралась до места, солнце встало еще на пол-ладони. Бани располагались на суше, тяготея к берегам Киита и акведукам. Марчат Вилсин предпочитал те, что поменьше. Амат бывала там довольно часто, так что стража знала ее в лицо и при встрече склонялась в неловкой приветственной позе. Амат часто думала, что Вилсин-тя намеренно ходит сюда затем, чтобы забыть собственные языковые трудности. Она быстро изобразила приветствие и прошла внутрь.
Работать на иностранцев всегда было непросто. Перевод документов и соглашений составлял лишь малую долю этого труда. Гальты слыли народом умелым, воинственным и удачливым в сражениях. Их владения были столь же обширны и плодородны, как владения Империи времен расцвета. Гальты внушали соседям уважение и страх. Нередко они навязывали свои условия силой: грозили вторжением или запретом на ввоз товаров, если переговоры шли не так, как им хотелось бы. Лишь в городах Хайема гальты отступали от своих привычек. Послать боевой корабль в Бакту или войска в Эдденси они могли, но, когда дело касалось дипломатии, терялись. Несмотря на всю свою мощь, перед андатами гальты были вынуждены отступить. Марчат Вилсин достаточно прожил в Сарайкете и свыкся с этой оплеухой гальтскому высокомерию. Раз так, можно потерпеть его маленькие прихоти, например привычку вести дела в банях.
Внутри было прохладнее, да и резные ставни на окнах пропускали ветерок с кедровым ароматом. От мозаичных потолков и стен эхом отражались голоса. В общем зале кто-то пел – повсюду проникал звонкий мужской голос. Амат зашла в женскую половину, выскользнула из платья и сняла сандалии. Прохлада приятно освежала кожу. Амат выпила студеной воды, зачерпнув из широкой каменной чаши, и нагишом, как и все здесь, прошла мимо бассейна, где плескались купальщики обоего пола, к частным помещениям. Марчат Вилсин обыкновенно занимал угловую парную, где были не так слышны смех и гомон других посетителей.
  
– Как можно жить в таком пекле? – буркнул Вилсин-тя, едва Амат вошла в комнату. Он полулежал по шерстистую грудь в воде. С их первой встречи у него изрядно прибавилось седины в волосах, да и сам он пополнел. – Как под горячим полотенцем.