Суровая расплата. Книга 1: Тень среди лета. Предательство среди зимы

На обед подали холодное мясо, вчерашний хлеб и жидкий ячменный суп, которому Ота радовался главным образом оттого, что он был теплый. Очень скоро Риит отправил учеников мыть ножи и миски, а потом велел следовать за собой. Ота, на беду, очутился в начале колонны и первым вступил в холодный лекторий с каменными скамьями и узкими окнами, не знавшими стекла. Там уже ждал Тахи-кво.
  
Никто не ведал, почему хмурый круглолицый учитель взял этот класс под опеку, хотя в темноте общих спален ходили кое-какие слухи. Шептались, будто бы дай-кво выбрал одного из учеников и откроет ему тайны андатов сразу, в обход Милы-кво и «черных одежд», сделает поэтом, а значит, наделит большей властью, чем есть у хая. А может, чья-то семья, дальняя родня хая, раскаялась, что отослала сына, и хочет вернуть отпрыска в родовое гнездо.
Ота тоже слушал эти сплетни – мечты слабых и робких, – но не верил ни одной. Он понимал: если уцепится за такую мысль, она сломит его навсегда. Мучаясь в этой школе, надеясь лишь выжить, только так он мог сохранить свою душу. «Дотерпеть бы до конца, – думал двенадцатилетний Ота, – а там нас выпустят обратно в мир». Шел третий год его обучения – как раз середина срока. Сегодня надо пережить очередную беду. Так было вчера, так будет завтра. Заглядывать слишком далеко в прошлое и будущее – себе дороже. Только в самых смелых мечтах Ота представлял, как изучает тайны андатов, а это случалось столь редко, что впору сказать – никогда.
Риит-кво, то и дело поглядывая на учителя в конце лектория, принялся декламировать подопечным притчу о Близнецах-Драконах Хаоса. Ота знал эту историю, а потому мало-помалу отвлекся. За узким стрельчатым окном на ветке сидела ворона. Этот вид напоминал Оте о чем-то смутно знакомом.
– Кто из богов усмиряет духов воды? – резко спросил Риит-кво.
Ота собрался и выпрямил спину. Риит-кво указал на плотного паренька в задних рядах.
– Оладак-странник! – ответил тот, принимая позу благодарности учителю.
– А почему духов, которые не пожелали сражаться ни на стороне богов, ни против них, ввергли в последний круг ада, глубже, чем приспешников Хаоса? – Риит-кво указал на другого ученика.
– Потому что надо было сражаться за богов! – выкрикнул мальчик.
Ответ неверный. Потому что они были трусами, подумал Ота, зная, что прав.
Лакированная розга Тахи со свистом хлестнула ученика по плечу. Риит-кво осклабился и продолжил рассказ.
После урока еще немного поработали, но уже без надзора Тахи-кво. Потом был ужин, и очередной день подошел к концу. Ота был рад наконец забраться на жесткую койку и накрыться тонким одеялом по самую шею. Зимой многие ученики спали в одежде, чтобы не мерзнуть; Ота тоже. Впрочем, он любил зиму больше других времен года. Когда снаружи теплело, он порой просыпался и не мог вспомнить, куда попал, надеялся увидеть стены отчего дома и, может быть, улыбку матери, услышать голоса братьев – Биитры, Даната и Кайина. Эти наплывы воспоминаний были страшней розги Тахи-кво. Ота усилиями воли старался стереть образы семьи из памяти. Дома его не любили и не ждали. Он понимал, что слишком часто вспоминать эту горькую правду смертельно опасно.
В полудреме он заново проживал последний урок, где резкий голос Риита повторял притчу о духах, которые отказались сражаться. О трусах, приговоренных к изгнанию в самую глубь ледяного ада.
Вопрос всплыл неожиданно. Ота распахнул глаза и резко сел. Остальные мальчики спали. Кто-то неподалеку плакал во сне – привычный звук. В памяти звучали слова урока о трусливых духах.
«Что же их там держит? – спрашивал тихий внутренний голос. – Почему они остаются в аду?»
Ота несколько часов пролежал без сна, ломая над этим голову.
Покои учителей выходили в общую гостиную. Вдоль стен громоздились стеллажи книг и свитков. В каменном очаге тлели угли, приготовленные достойнейшими из «черных одежд» Милы-кво. Из широкого окна с двойным стеклом, не пропускающим ни холод, ни летний зной, открывался вид на дорогу, что вела на юг, к главному тракту.
Тахи грел ноги у очага и вглядывался в заснеженную равнину за окном. За спиной у него открылась дверь, и вошел Мила.
– Я ждал тебя раньше, – произнес Тахи.
Мила ненадолго принял позу извинения.
– Аннат Рёта снова жаловался, что кухонная труба чадит.
Тахи фыркнул:
– Сядь. У огня теплее.
– На то он и огонь, – иронично согласился Мила и сел.
Тахи ответил вымученной улыбкой.
– Что он сказал о твоем классе? – спросил Тахи.
– Почти то же, что в прошлом году. «Они заглянули по ту сторону пелены, а теперь ведут младших братьев к знанию». – Мила сложил руки в жесте легкой насмешки. – Все, что они умеют, – издеваться над слабыми. Любой мало-мальски полезный андат сожрет их не моргнув глазом.
– Жаль.
– Можно подумать, кого-то это удивило. А как твои?
Тахи пожевал губу и наклонился вперед, ощущая на себе взгляд Милы.
– Ота Мати опозорился, – произнес он. – Но наказание выдержал достойно. Дай-кво думает, из него выйдет толк.
Мила шевельнулся. Когда Тахи поднял голову, тот уже сидел в вопросительной позе. Тахи поразмыслил над немым вопросом и кивнул.
– Были и другие знаки, – сказал он. – Пожалуй, стоит к нему присмотреться. Только не хочется отдавать его тебе.
– Ты его полюбил.
Тахи изобразил согласие с оттенком признания собственного поражения.
– Может, я и жесток, дружище, – протянул он, явно повторяя не раз сказанное, – но не бессердечен, как некоторые.
Светловолосый учитель расхохотался, и Тахи невольно последовал его примеру. Потом они на время умолкли, думая каждый о своем. Мила встал и сбросил с плеч толстую шерстяную накидку. Под накидкой оказались те же строгие шелка, в которых он вчера встречал дая-кво. Тахи налил себе и Миле рисового вина.
– Приятно было увидеть его снова, – сказал Мила чуть погодя.
В его голосе звучала печаль. Тахи принял позу согласия и пригубил вина.
– И все же он так постарел…
Немудреный план побега не требовал сложных приготовлений, однако Ота «дозревал» почти три недели – с того мига, как понял смысл притчи о духах, до решающей ночи. Вечером он дождался, когда все уснут, вылез из-под тонкого одеяла, напялил все свои чулки и накидки, собрал скудный скарб и в последний раз вышел из общей спальни.
Каменные коридоры не были освещены, но Ота хорошо изучил дорогу и не заблудился бы даже в темноте. Сначала он отправился на кухню. Кладовая была не заперта – никто не хотел попасться на воровстве и получить порку. Ота горстями насыпал в котомку черствые булочки-улитки и сушеные фрукты. Водой запасаться не стал: землю за воротами еще покрывал снег, а Тахи-кво научил оттаивать воду на ходу теплом своего тела, не замерзая.
Когда Ота подготовился, путь привел его к главному залу. Лунный свет из высоких окон обозначил призрачно-серый широкий проход, где каждое утро в течение трех лет Ота и его класс замирали в позе подчинения. На дверях, как обычно, лежал засов. Оте хватило бы сил его сдвинуть, но звук мог кого-нибудь разбудить. Поэтому он взял из чулана за дверями пару широких сетчатых снегоступов и направился по лестнице в лекторий, где узкие окна выходили наружу, в мир, скованный зимой. Ота уже видел пар собственного дыхания.
Он бросил снегоступы и котомку в сугроб, протиснулся в окно и стал спускаться с карниза, пока не повис на пальцах. Падать было невысоко.
Ота стряхнул снег с чулок, привязал снегоступы к ногам толстыми кожаными шнурками, подобрал пухлую котомку и зашагал прочь, на юг, к большому тракту.
  
Луна, висевшая почти в высшей точке, сдвинулась на две ладони в рукавицах, прежде чем Ота обнаружил погоню. Кто-то шел за ним шаг в шаг, а теперь ступил невпопад – прозвучало намеренно, как привлекающий внимание кашель. Ота застыл. Потом обернулся.
– Добрый вечер, Ота Мати, – сказал как ни в чем не бывало Мила-кво. – Славная погода для прогулки, да? Правда, холодновато.