Частная практика (СИ)

Тот, на террасе… чепчик, ленты и всё такое. Чай горячий. Небо наливается теменью, а значит, гроза скоро. И барыня первою чувствует её.
— Ох ты, годы мои, годы… — она принимает шаль из рук дворовой девки и накидывает на плечи. — Хорошо ночью тряхнёт, попомните мои слова…
— Ах, матушка, — сразу подрываются жених с невестою. — Вам тогда в дом надобно, отдыхать.
И кружатся, кружатся девки, которых набегает со всех сторон-то. Они и помогают барыне подняться. Она уходит, сопровождаемая купцом, ведёт с ним беседу разлюбезную. И Гремислав почему-то не может отвести взгляда, будто что-то тревожит его в благостной этой картине.
Хотя…
Купец жив. Он только посмеялся, услышавши, что жена ищет.
— Вечно она выдумает… понаслушается сказок и начинает переживать. Вот говорил же, что я её бабок разгоню. Теперь точно-то разгоню… нет, вот бы про хорошее чего рассказывали, а они всё страхи один другого жутчее.
Звучало это вполне правдоподобно. И Гремиславу ещё подумалось, что такое тоже случается. А может, не в страхах дела, а в подозрениях почтенной купчихи, что муж её загулял…
Бывает и это.
Главное цел вон. Жив.
И дочь его жива. Держит жениха за руку, робко так, изредка позволяя себе взглянуть. И краснеет от стыда и собственной смелости. А тот смотрит покровительственно.
Только…
— Вам во флигилёчке постелем, — спешит сказать жених. — Уж извините, иных гостевых покоев не осталось, но там, на отшибе, даже спокойней, чем в доме. Никто не потревожит.
И Гремислав соглашается.
Он собирался уехать ещё затемно, сразу, как убедился, что и купец, и дочь его, и прочие вполне себе живы. И деревня на месте. И в доме вон светло и чисто…
Не было признаков.
Не было и вот…
Он бы уехал. Но это затянувшееся чаепитие. И ещё гроза, которая накатила внезапно, как оно бывает с грозами.
— Я покажу, если позволишь, — говорит купеческая дочь и машет рукой, и на взмах этот к ней устремляются дворовые девки. И Гремиславу ещё думается, что строга барыня, если так дело поставила, что дворня и чужакам услужить спешит.
Стоп.
В дом его не пустили.
И во флигель вели кружным путём.
Знала тварь, что там, в доме, он бы почуял, насторожился. Ароматными травами запах нежити не перебить. А флигель вот долго пустым стоял. В нём убрались, и полы вымыли с ароматным уксусом, и на столе расставили восточные свечи.
Он ещё подумал, зачем на случайного гостя тратится?
Грозу вот слышал.
Заснуть пытался. Но сон не шёл. Неспокойно было. Дар оказался умнее хозяина. И гроза ещё.
Потом…
Голова болит.
Надо… надо выбираться. Тварь ударила. Не та, не Кукольник… кто ждал кукольника в таком тихом месте? И главное, признаков не было… не было признаков.
…скрип.
И дверь приотворяется.
— Помоги, — шепчет тот, кто замер на пороге. — Помоги мне…
На девице — белая рубашка в пол, полупрозрачная, не скрывающая очертаний сдобного тела.
— Что случилось? — рука сама тянется к клинку.
— Ты должен мне помочь… — девица переступает порог. Это ложь, что нежить не способна войти без приглашения. Ещё как способна. — Спасти… она меня погубит! Я знаю… папенька слушать не желает, но я-то знаю… они с сыночком сговорились. Папенька уедет, а я останусь.
Она подходит ближе и ближе.
И от неё остро пахнет теми же восточными притираниями. Тёплые руки ложатся на плечи.
— Они мою кровь выпьют… эта упырица и сынок её… всю до капельки. Я узнала их тайну, — она шепчет губы в губы, и тогда, с дыханием её, приходит и осознание. — Хочешь, покажу?
— Хочу, — Гремислав вбивает клинок в живот.
Как той твари…
…другой твари.
И голова снова отзывается болью. Боль эта хватает судорогой за руку, сводит пальцы так, что нож в них застревает намертво.
Девица же оседает без звука, тяжёлое, грузное тело, которое стремительно меняется прямо на глазах, становясь шире и больше, и тяжелее. Девичий стан расплывается, волосы становятся короче…
На мгновенье всего.
На одно лишь мгновенье, потому что в следующее девица становится снова собою, правда, более тощею, иссохшею даже.
  
А в голове звучит:
— Не угадал, некромант…
…не угадал.
Не…
— Гремислав! — крик пробивается сквозь смех твари, который, смешавшись с рёвом ветра и громыханием там, снаружи, лишает разума. — Гремислав, ты меня слышишь?
— Слышу.
Надо обернуться.
— Это… не настоящее… этого нет.
Нет?
Есть. Девушка, что растянулась у ног его, руками зажимающая живот свой. И тёмные потёки крови сквозь пальцы. А тут же тонкий бабий крик:
— Убийца! Он убийца! — верещит почтенная барыня, обеими руками хватаясь за грудь. — Убийца! Он убийца! Снасильничал!
И взмахивает руками.
Широкие рукава её ночного халата расправляются атласными крылами. А Гремислав оглядывается. Где он? Как он… как он тут… это другая комната. Девичья явно. Высокая кровать с резными столбиками. Бархатный балдахин прихвачен лентами. На полу — ковёр восточный. А на нем — девушка в разодранной рубахе. Её нагота бросается в глаза, она какая-то бесстыдная…
Это не он.
Не он.
Он не мог…
Клинок перерезает горло старухе, и та захлёбывается клёкотом. А потом падает… и сын её, спросонья растерянный, тёплый, тоже падает… и тварь хохочет. Гремислав убил! Убил… или ошибся?
Неужели он…
Ошибся?
И не было никакого кукольника? Тьма… тьма бывает разной… экспертиза на пожарище — не самая точная вещь. А могли и нарочно исказить данные. Пожалеть… прикрыть его… случалось подобное, пусть и не с Гремиславом.
— Тише, — говорят ему и теплые руки касаются плеч. — Не пытайся идти напролом. Только всё перемешается.
Люди бегут.
Надо их остановить… но вилы пробивают одежду и бок, и боль затапливает сознание. И смех в голове смолкает. И…
— Навязанные воспоминания тем и опасны, что со временем их тяжело отличить от настоящих, — рядом появляется женщина, которой в этом мире быть не могло.
— Я не хотел… не хотел… я не знаю, как это получилось…
— Никак, — она смотрит без жалости. — Сделай вдох. И выдох… здесь ты не дышишь, это сфера разума, как понимаю… всегда мечтала заглянуть в чью-то голову. Дурные мечты имеют обыкновение сбываться. Но дыши. Физиология очень даже влияет. Будем разбираться.
— Я убил.
— Или тварь тебе подарочек оставила. Прощальный.
— Я…
Рука закрыла рот.
— Сначала. Я видела. Нужно отделить одно от другого. Если подарок навязанный…
Поёт.
Кто-то поёт. Так знакомо и нежно. Почти как мама… мама пела колыбельную, но всегда отворачивалась, пряча слёзы.
Теперь она обрадуется.
Или…
— Так, если ты сразу поверишь, что ты убийца, мы ничего не сделаем, — жёстко говорит Катерина.
— Пение… пение в голове.
— Хорошо. Разум — такая штука… он не любит вмешательства. И будет защищаться. Ясно?
Да.
Наверное.
— Как мне разобраться? — Гремислав задаёт вопрос. Правильный ли.
— Искать.
— Что?
— Несостыковки. Она пришла к тебе? Или ты к ней?
— Она… ко мне.
— Тогда как вы оказались в её комнате?
Песня звучит громче, словно желает оборвать этот слишком опасный разговор.
— Ты знал, где её комната? — Катерина тоже не отстаёт.
— Нет.
— Ты был в доме?
— Нет. Меня… встретили… встретили на дороге. За деревней. Проводили… к дому и проводили. Там чай. На террасе. Разговор. Потом гроза… грозы там злые. Мне предложили остаться. Это по правилам. Гостеприимство. Я согласился.
Если проговаривать вслух, то становится легче.
— Отвели во флигель. Странно…
— Что странно?
— Слуги. Служанки. Они живые. Много. Даже матерый кукольник не способен управлять сразу таким количеством людей… но странно не это. Они слушались не только барыню, но и девушку.
— Ту самую?
— Да. Обычно к чужим относятся с подозрением. Нет, пожелания гостей исполнят, но не так… не с такой готовностью. Не с таким…