Дай бог каждому

Я прошел еще чуть-чуть, и деревья расступились, передо мной была станция. Оказывается, она была почти рядом – как я потом убедился, звуковые расстояния всегда кажутся намного больше.
 
Попутка
На станции было чуть светлее, чем в лесу, но все равно темновато. Лишь вдалеке – а может, в нескольких шагах? – над одним из деревенских домов полыхало рубиновое зарево: очередная компания неразборчиво орала пьяные песни, словно бы на эту станцию все съезжались для того, чтобы разбрестись по окрестным поселкам и напиться. Станция и впрямь больше ни на что не годилась: абсолютно глухая, даже ларька с пивом и сигаретами нету. Абсолютно темная. Хотя… тут ведь должны гореть фонари? Я засвистел, оглядываясь. Фонарный столб действительно стоял. Поразмыслив, я понял, что он горит: вокруг роились крохотные фиолетовые вспышки – мошкара, мухи, бабочки. Я подошел к домику кассы. Касса, конечно, была закрыта. Мне помнилось, что тут стоял щит с расписанием электричек. Щит действительно стоял, но прочесть его мне не удалось. Название станции, собранное на козырьке кассы из крупных рельефных букв, читалось достаточно хорошо, стоило задрать голову и немного посвистеть. Какой-то там седьмой километр, то ли двадцать седьмой, то ли сто седьмой, никогда не мог запомнить. А вот расписание на щите, забранном прозрачным пластиком, не читалось ни в какую. А поэтому у меня не было даже уверенности, что расписание на щите висит. Зато обнаружился интересный эффект: если пошуметь, домик станционной кассы просматривался насквозь. Внутри стоял стол с кассовым аппаратом, обшарпанное кресло, вешалка с накинутым ватником, а в углу – две коробки с бутылками. Бутылки были полными, и, судя по характерной форме, это было шампанское. Я немного поразмышлял, откуда могло здесь взяться шампанское – то ли кассиры собирались что-то праздновать, то ли по случаю разворовали какой-нибудь проезжий грузовой вагон. Скорее всего второе. Я усмехнулся, подумав, что теперь могу стать превосходным сыщиком. Только вот сколько нынче платят сыщикам? Больше, чем программистам?
Становилось прохладно, делать было решительно нечего, и я направился к шоссе. Тихонько мурлыкая себе под нос, прошел по улочке спящего поселка и вышел на шоссейку. Здесь было темно и пусто. Машин не было. Я уже решил вернуться на станцию, как вдали мелькнул багровый огонек. Огонек рос, приближался и розовел. Вскоре послышался шумок двигателя, и я увидел автомобиль.
Автомобиль выглядел странно. Он был прозрачным, и внутри его светилось все. Ярко полыхал мотор, мелькая ослепительными поршнями, сияла выхлопная система, искрилась коробка передач, а в глубине восседал мужичок. В неровном искрящемся свете разглядеть его лицо было нелегко, черты казались размытыми, зато хорошо просматривались череп, позвоночник, кости ног и рук. Одежду я разглядеть не смог – что-то типа бесформенной хламиды.
Я вышел на дорогу и вытянул руку. И автомобиль начал тормозить! И остановился. Подойдя поближе, я заглянул в распахнутое окошко.
– Чего, обалдел, под машину бросаешься? – полыхнуло оттуда прямо в лицо.
– Командир! – крикнул я. – Мне бы до города бы!
– До города… – с сомнением произнес мужичок.
– Надо очень! Иначе пропаду совсем. Ты скажи, сколько денег хочешь…
Я вдруг сообразил, что понятия не имею, сколько у меня денег и есть ли они вообще после валяний в лесу. Начал торопливо шарить по карманам и наконец нашарил в кармане купюру, вытащил ее, но понял, что не могу ее даже увидеть. Бумажка и бумажка. Я показал ее мужику:
– Пойдет?
Мужик брезгливо оглядел меня, еще брезгливее – трепыхающуюся купюру, затем кивнул:
– Садись.
И мы поехали.
Впереди за лобовым стеклом царил мрак, дороги почти не было видно. Зато очень ярко светился мотор и вся кабина. Я попробовал откинуться на спинку и закрыть глаза, но с удивлением понял, что мой новый глаз закрыть невозможно. Я решил пока об этом не думать.
– А чего случилось-то? Чего так, на ночь глядя? – начал беседу водитель.
 
– Да… – отмахнулся я. – Жизнь такая…
– Пьяный, что ли? – поинтересовался водитель, принюхиваясь.
– Есть маленько, – кивнул я.
– Так: в машине – не блевать! – предупредил водитель. – Если чего – скажи, я остановлю.
– Ну, я не настолько уж пьяный, – обиделся я.
– А кто тебя знает, – добродушно кивнул мужичок. – Вон какой бледный, всклокоченный, весь в листьях. Как по земле валялся.
– На последнюю электричку бежал через лес, – объяснил я. – Много падал.
Я думал, что разговор сейчас сам собой заглохнет, но мужику хотелось общения.
– Да разве ж ходят в такое время электрички? – удивился он.
– Угу… – буркнул я сквозь зубы.
– Это тебе, брат, засветло надо было выходить…
– Угу… – буркнул я.
– А чего такой хмурый? – спросил мужик, немного помолчав.
– День неудачный, – буркнул я.
– А чего – неудачный? – удивился мужик.
– Рассказать? – вдруг зло спросил я.
– Расскажи… – охотно кивнул мужик.
И тут меня прорвало. И я стал рассказывать. Не про ухо, конечно, а про весь день – с самого утра.
– Слушай, мужик. Утром я вылил кофе на штаны. Опрокинул чашку, случайно локтем задел, ну и все. А штаны светлые. А мне на работу ехать.
– Тоже мне проблема… – цыкнул зубом мужичок.
– Да это только начало… – усмехнулся я. – Короче, пока я штаны застирывал и сушил…
– У тебя одни штаны, что ли? – удивился мужичок.
– Последние, – кивнул я. – Вторые в стиральной машине лежат, я их уже три дня вынуть и развесить собирался. Есть, конечно, еще рваные джинсы, но за них меня бы мигом с работы выгнали. Ой, черт, до сих пор ведь лежат в стиральной машине, сгнили уже небось… – Я задумался.
– Ну, застирывал последние штаны… – напомнил мужичок.
– Ну да, застирывал. Время прошло много, и я решил ехать на работу через центр, чтоб побыстрее.
– У тебя машина? – покосился мужичок.
– Была, – кивнул я мрачно. – Ты слушай, слушай дальше. Еду я через центр, ломлюсь сквозь пробку, а тут влезает роскошная иномарка – красная, спортивная, вся сияет. Ну, едем, плетемся. Долго. И мне – поворачивать. И я включаю поворотник. А у меня – «жигуленок», только из ремонта, крыло еще не покрашено. И я ее, суку, – пропускаю. Понимаешь?
– Угу… – кивает мужичок задумчиво. – Да ты не горячись так, нам час ехать до города, успеем наговориться.
– Извини, – смутился я. – Понимаешь… Как тебя звать?
– Леонид… – степенно кивает мужичок.
– Понимаешь, Леонид… Можно, Леня?
– Можно и Леня…
– Понимаешь, Леня, она – красная, новенькая, блестящая! Дорогая, сука, как автограф Рокфеллера! И я ее – пропускаю! Мигаю на поворот, но – торможу. А она мне мигает, мол, проезжай давай, сворачивай куда надо, я, мол, не тороплюсь, я вообще-то тоже сейчас поверну… Я сначала не понял. Думал, может, не мне мигает? Приостановился. А она совсем тормозит и мне снова мигает настойчиво – проезжай, проезжай, поворачивай быстрей куда тебе приспичило! А впереди все уехали, и сзади мне гудят уже, чтоб не стоял. И тут до меня доходит: ей действительно приспичило зарыться в гущу со своей полосы, я ей – помеха справа, но она вежливая, сука, и меня пропускает. Ну, думаю, спасибо. Жму на газ, кручу руль… А она – красная, блестящая, и стекла у нее черные, как рубероид на даче у негра, и мотор у нее такой спортивный, и столько там лошадей, сколько не наберется и во всех конюшнях мира, вместе взятых. И она вдруг рвется с места, и вот она уже передо мной! И я ничего не успеваю сделать и въезжаю ей в бок! Да не просто въезжаю, а так, что у нее весь бок всмятку, и капот отлетает, и бампер на асфальт падает, и обе фары вываливаются, как глаза на стебельках, и все дела…
– М-да… – говорит Леня. – А сам как?
– Да сам нормально… Только крыло, то самое, что ремонтировал, и фара треснула…
– А она?
– А из нее вылазят два во-о-о-от таких кабана… И говорят: ты, баран, слепой, что ли? Ты куда ж, урод, едешь через полосу? А я говорю: да вы ж сами притормозили! Вы ж мне сами мигали: проезжай, проезжай, поворачиваю! Я ж помеха справа! А они так между собой переглядываются – кто тебе мигал? Кто поворачивал? Никто тебе не мигал! И чего делать теперь будем, помеха? Ментов вызывать или так договоримся?