Тени чёрного пламени
И тут же обратился ко мне с другим, более уместным вопросом:
– Сможете сказать, что тут произошло, Антон Константиныч?
Просьба застала меня именно в тот самый момент, когда я, зайдя за баррикаду, осматривал остальные тела. Их тут было шесть штук, все так же, как и остальные, сильно обезображенных неведомой силой. Ткань комбинезонов настолько плотно спрессовалась с иссохшей плотью, что отделить одно от другого было уже невозможно. С замиранием сердца я искал среди тел того, кого менее всего хотел бы видеть среди обезображенных трупов.
Не отрывая взгляда от положения тел, я ответил:
– Попытаюсь, следов слишком мало.
– Торопитесь, у нас мало времени. Нужно еще личные номера снять с бойцов.
– Валяй, дело хорошее.
Иван лежал возле самой сцены, его перекрутило точно так же, как и остальных. Опознать друга оказалось легче всего, в правой руке он все еще сжимал пистолет, мой прощальный подарок. Затворная рама была в крайнем заднем положении, Григорьев расстрелял куда-то все патроны, а новый магазин так и остался зажат в другой руке. Смерть настигла его как раз в тот миг, когда сапер перезаряжал пистолет. Срезав с головы друга шлем, я в последний раз пристально всмотрелся в искаженное смертью и разложением лицо. Глаза широко открыты, рот искривлен в немом крике. На моей памяти Иван был самым спокойным у меня в отряде. Работа не позволяла быть дерганым, да и сам по себе он был хитроватым, веселым парнем, совершенно беззлобным. Война ожесточила его, но понимание этого пришло позже. Тогда, в баре, во взгляде Ивана сочилось только отчаянье да рот постоянно кривился в жесткой горькой ухмылке. Это был человек, которого обманули. Помню, как он радовался тому, что уйдет со службы, займется мирным ремеслом. Делать красивые, яркие фейерверки – казалось бы, что может быть лучше? Но вот мир и показал ему свое нутро, для человека, привыкшего к коварству войны, отвратительное и непонятное. Каждый, кто выжил в том аду, когда бетон плавился от жуткой температуры и дома оседали в пыль, думает, что, уйдя от всего этого в мирную жизнь, он уходит и от неприятностей. Но у мирной жизни свои сюрпризы, и привыкший спасаться от пуль и осколков мин их не понимает. Мир съедает душу, оставляя тело жить и по инерции симулировать какую-то деятельность. Человек уже умер, но еще не осознал этого.
– Эй, Солдат! Ты чего там замолк?
Слова Стаха заставили меня отвлечься от созерцания оскаленного черепа Григорьева и вернуться в реальность. Я с трудом отделил пистолет от пальцев покойника и вынул из другой руки полный магазин. Все мои подарки приводят их владельцев к смерти. Сначала Дашу не уберег подаренный ей карабин, а теперь вот Иван не спасся, отбиваясь от какой-то твари моим пистолетом. Больше этого не случится, все мое будет при мне, раз для остальных такие подарки бесполезны. Я вынул из набедренной кобуры «грач» и вложил в руку Григорьева. Пусть все остается на своих местах, может быть, это и есть наилучший выход.
Сунув «немца» на место возвращенного подарка и поднявшись с колен, я ответил:
– Этот караван ушел с Промзоны полгода назад. Тут мой старый товарищ, служили вместе.
– Извини, не хотел мешать. Просто жутко тут, свалить бы побыстрее, а?
– Я не против. Только надо бы тела прибрать.
Стах было дернулся сказать нечто резкое, видно, как его трясло от окружающей обстановки. Однако, видимо, в моей фразе было нечто, заставившее охранника согласно махнуть рукой:
– Ладно… так и так надо ждать, пока лошадей запрягут.
Само собой, быстро уехать у нас не получилось. Всего в зале было двенадцать тел, это явно были не все, кто шел с обозом, но на более тщательные поиски у нас не было времени. Земля больше не тряслась, но того, что случилось, вполне достаточно. Тела мы сложили у дальней стены слева, укрыв их куском брезента, которым был закрыт их груз. Странно, что мы не нашли повозок и лошадей, в «белом шуме» нет грызунов, и все, что умирает, просто гниет само по себе. Обычно бывает наоборот: крысы выживают там, где человек или любое другое существо довольно быстро погибает. Ни разу за все время путешествий по обновленным территориям мне крыс не попадалось. Видимо, в кочующих землях есть нечто такое, отчего грызунам делается стремно. Я последним опустил кусок фиолетовой пыльной портьеры, скрывшей Григорьева. Странно, в Зону он пришел по моей просьбе и выжил там, где шансы были, прямо скажем, не ахти. Но стоило прийти сюда по собственной воле, и вот получите, распишитесь. У Судьбы действительно фиговое чувство юмора, это очевидно.
– Так что с ними произошло, как думаете, Антон Константиныч?
Гуревич не отстанет до тех пор, пока не получит какую-то теорию. Ладно, придется опять заниматься пустым делом, ибо без явных следов я практически ничего наверняка утверждать не берусь.
Подойдя к темным пятнам перед баррикадой, я начал излагать:
– Да ничего толком не скажешь, сержант. Как они сюда попали, это большой вопрос. Лошадей и повозок нет, пост наблюдения только в одну сторону.
– А может, это из-за того свечения?
Эта реплика заставила меня удивиться про себя. Парнишка-то не дурак, верно подметил. Мне тоже стало казаться, что вся эта иллюминация случилась из-за того, что маршруты дрейфа разных территорий «белого шума» совпали и они просто столкнулись друг с другом. Это в какой-то степени объясняет такие перепады рельефа и условий микромиров, которые образуются внутри этих аномалий. Дело в том, что мир каждой такой земли статичен. Он никогда не меняется сам и мало влияет на предметы, попавшие в его поле притяжения. Жизнь покидает все, что находится внутри, остается лишь внешняя оболочка. Люди сходят с ума внутри «белого шума» именно из-за всепоглощающей статичности этих мирков. А мы прошли через три разные территории, вдруг ставшие единым целым. И похоже, что эта последняя стоянка моего мертвого товарища была обречена на бесконечный дрейф в полном одиночестве, если бы не коллизия.
– Может, и так, сержант. Но в любом случае мы этого не узнаем.
– Ладно, что было дальше?
– Да опять фигня получается. Они стали лагерем, заминировали вероятные подходы к месту базирования. Потом сложили пожитки, свинтили кресла и соорудили баррикады. Первыми заметили опасность часовые, они-то и предупредили остальных. Ковриков и спальных мешков нет, значит, все бодрствовали на момент нападения.
– Значит, все-таки мозгоед?
Черт, как любит этот пацан задавать неудобные вопросы. Про мозгоеда я подумал в первую очередь. Тварь вроде той, что мы встретили в пустошах, вполне могла закошмарить целый отряд и даже покрупнее этого.
– Однозначно не скажу, но нет, это с большей долей вероятности не мозгоед. Ловушки не тронуты, а на этаж можно попасть только этим путем, даже на плане это показано.
– Но ведь сильно похоже: люди стреляли друг в друга, значит, были под воздействием.
И тут с настырным сержантом не поспоришь. Однако есть кое-какие обстоятельства, которые меня смущают. Люди действительно палили друг в друга, но не сразу. Мозгоед работает по принципу замещения образов: был напротив тебя Вася Пупкин – и оп, вместо него трехглавый ящер. Это несложная галлюцинация, и все. Она работает только с эффектом подавления воли, человек, одурманенный мозгоедом, плохо соображает. А тут люди видели нечто, координировали свои действия, пока их кто-то не запутал. Но действовал этот некто иначе. Быстрее, я бы сказал.
– Похоже на то, однако не обязательно.
– Значит, маскировка?
И тут мне вспомнилось виденное сразу после толчков нечто. Это, несомненно, мог быть и мираж, морок. Тогда этим, а не галлюцинациями можно объяснить результат перестрелки. Люди видели врага, он был реален. А что, если эта тварь неуязвима для обычного оружия или может быть уязвима не целиком? Он караулит случайных попутчиков, ждет, пока они расположатся в здании, и затем нападает. Но тогда почему мы все еще живы? Вероятнее всего, столкновение миров напугало существо, согнав его с насиженного места, и только поэтому наше знакомство пока не состоялось.