"Фантастика 2025-122". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

…Яркий свет бил по лицу. Он очнулся от этого удара. И от голосов. И первое, что увидел, открыв глаза, это лица. Вокруг него толпились белые, а впереди, совсем рядом с ним две девочки. Они все рассматривали его и обсуждали. Увидев, что он открыл глаза, засмеялись. Мужчины тыкали его носками сапог под рёбра. Но не очень сильно. Такую боль он мог терпеть молча. Младшая из девочек вдруг наклонилась и ударила его по лицу. Удар был несильный, детский, но неожиданный. От неожиданности он и вскрикнул.
  
– Отлично, мисс! – рассмеялись остальные. – А ну-ка ещё раз!
Второй удар он вынес молча. И старшая из девочек презрительно сказала.
– Ничего не умеешь, дура! Разве здесь больно? Главная боль – вот где!
Он мог повернуть голову и всё видел. Видел, как она аккуратно перешагнула и встала между его раскинутыми прикованными к полу ногами, как, улыбаясь, плотоядно облизнула губы и… приготовилась к удару? Нет, не надо!
– Вот где самая боль! – торжествующе заявила девчонка. – Вон они какие у него раздутые, налитые. Вот их ему и придавим.
И не ударила, от удара боль мгновенная, он бы вытерпел. А она наступила на него и стояла, всё с той же счастливой улыбкой. Собственный крик оглушил его. А она всё смеялась. И все смеялись. Но он уже ничего не слышал, кроме своего крика, и не чувствовал, кроме страшной разрывающей боли в паху. Его облили водой, и он снова видел и слышал. Видел смеющиеся лица, слышал радостный смех. И видел чёрную няньку, которая подвела к нему маленького беловолосого мальчика, и тот неуклюже топал ножкой, пытаясь попасть по нему… И он не мог понять, зачем это. А потом все ушли. И опять была темнота. И он не знал, сколько он так лежал в темноте, и боль в спине от шипов была уже не такой страшной по сравнению с этой новой болью. И опять был свет. И надзиратель отцепил его, и велел встать. А он не мог, затёкшие суставы не слушались его. Пинок в рёбра откатил его к стене, так что он смог, цепляясь за стену, подняться. И вот так, пинками, от стены к стене, его погнали по коридору. От каждого шага тело сотрясала боль, а пинки были точными, но слабыми, только у него уже всё болело. Так его довели до комнаты, где стояла тёмная блестящая мебель и посередине в кресле сидела белая леди, а рядом стоял высокий белый господин. Они были такие, что и через болезненный туман он понял – перед ним истинные хозяева, а то были так… прислужники.
– Вот, миледи, – сказал надзиратель, подталкивая его в спину, – обломали.
Он стоял, как положено: руки за спиной, глаза опущены, но видел их.
– Пожалуйста, полюбуйтесь, – леди указывала на него, но говорила с господином. – Полюбуйтесь. Простейшего дела нельзя поручить этим болванам. Только будучи пьяным можно вместо отработочного купить спальника. И только опять же с перепоя отправить спальника на ломку.
– Ну, всё-таки, дорогая, спальник-индеец, даже не метис, это большая редкость.
– Вот именно! Вы видели, какой пришёл счёт?! Ведь это без толку загубленные деньги! Обратно его не сдашь, и куда его? На Пустырь? Или сразу в Овраг?!
Он похолодел, но продолжал стоять неподвижно.
– Но, дорогая…
– Да-да! Как спальника его после ломки использовать невозможно, а как работника… Ну, какой из спальника работник?!
– Моя дорогая, вы преувеличиваете.
– Вы так считаете? Спорим!
Она быстро встала и шагнула к нему. Он отшатнулся, но она успела дотронуться до него, слегка, кончиками пальцев, но боль захлестнула его с такой силой, что он, вскрикнув, не удержался на ногах и упал. И остался лежать, вжимаясь в паркет лицом и обречённо ожидая её решения.
– Пожалуйста! – торжествующе прозвучал над ним её голос. – Вы опять проиграли. Вам ясно, не так ли? Всю сумму вычтите у Симмонса, полностью, и предупредите его об увольнении, как только он рассчитается. И, прошу вас, дорогой, не поручайте покупку рабов надзирателям. Это неэкономно. Займитесь хоть этим сами.
– Хорошо, дорогая, вы как всегда правы. А с этим…
– Что, с этим? Ну, отправьте его ещё на ночь в пузырчатку, а там… куда-нибудь, хотя бы на скотную.
И быстрые шаги. Она ушла.
– Слышали, Грегори?
– Значит, к Зибо его, милорд?
– Да-да, выполняйте.
– Да, милорд.
И удаляющиеся шаги. Жёсткие твёрдые пальцы потрясли его за плечо.
– Вставай, разлёгся тут.
В голосе нет настоящей злобы, но ему было уже всё равно. Он встал, преодолевая боль, глядя себе под ноги.
– Пошёл вперёд.
Грегори больше не толкал его, только командовал: «Направо… прямо… направо…», – пока они не оказались опять в пузырчатке.
– Ну, чего стоишь? Ложись. Да нет, сюда.
Он шагнул на указанное ему место, лёг, и сразу ощутил, что здесь не шипы, а гладкие бугорки. И растянули его, не выворачивая суставов. Наказание без членовредительства – это ему знакомо. Наказанный должен работать, а не залечивать раны. Рабу разрешили жить и даже берегут. Ломка закончена, и увечить раба неэкономно. Сейчас надзиратель погасит свет и уйдёт, и ему до утра лежать в темноте, привыкая к боли. Можно стонать, плакать, но только тихо, а то добавят…
Женя давно научилась работать, не перетруждаясь. Она печатала быстро и без ошибок, делала самые сложные чертежи по самым неразборчивым эскизам, толково вела документацию только потому – как она сама считала, и как её учили – что никогда не задумывалась над сутью печатаемого, вычерчиваемого или регистрируемого. Здесь ей надо печатать. Она сидела за своим столом, в своём обычном костюмчике, как всегда безукоризненно чистом и аккуратном, доброжелательно улыбаясь коллегам и даже участвуя в общих разговорах. Кстати, этим искусством – болтать, не прерывая работы – здесь владели все. А что она при этом думает? Ну, это вообще никого не касается.
Все разговоры сегодня крутились вокруг клетки и побега. Оказывается, у клетки побывали все. До побега.
– Конечно, мальчики погорячились, – Ирэн, как всегда, почти кричала. – Эта клетка, кислота… Решили очистить город от цветных, так незачем устраивать из этого развлечение.
– Вот именно, – поддержала её Майра. – И к тому же весьма вульгарное. Этим они только озлобили черномазых. Дураки, просто заносчивые самонадеянные дураки!
– Ну что вы так, – вступила в разговор Этель. – Они же, в конце концов, хотели, как лучше.
– Хотели! – фыркнула Майра. – Простейшего дела не смогли сделать. Решили не впускать в город цветных. Хорошо, согласна. Выставили патрули. Отлично! Но клетка?! Это уже излишество!
– Да, – согласилась Этель, – теперь вмешается комендатура, и черномазые опять обнаглеют.
– Комендатуре-то какое дело? – возразило несколько голосов.
– А вы думаете, – в голосе Этель зазвучало раздражение, – куда эти чёрные помчались? Конечно, жаловаться в комендатуру. Вы вспомните ту историю с Робинсом. Он всего-то отхлестал одну из своих негритянок, притом вполне за дело и щадяще, а его арестовали. И всё потому, что её дружки сразу наябедничали коменданту. И эти наверняка уже там свои царапины демонстрируют.
– А мне их жалко было, – тихо сказала Рози.
Она сказала это очень тихо, но её услышали. А Рози, по-прежнему близоруко не отрываясь от машинки, продолжала.
– Ведь, в самом деле, ни за что их. Да, они шли в город. Но… но мы же не знаем, зачем. И… и я видела, патруль у самого дома, где я живу, стоял, я видела, как патрульные их хватали. Из засады. Не спрашивали ни о чём, документы не смотрели, просто сразу начинали бить. Они никому ничего не сделали. А их… вот так…
– Да, – вздохнула Ирэн, – зато нам теперь страшно по улицам ходить. Вообще с этим освобождением всё так… странно… Вот у нас, у моей тёти, кухарка, я, сколько живу, её знаю, так в тот же день, как объявили свободу, ушла. Тётя говорит, даже плиту не погасила. Просто взяла и ушла. И тётя её больше не видела. Сейчас она наняла одну, но первое время было тяжело.
  
– Да, у всех по-разному, – Майра легко подстраивается под любой разговор. – Вот у нас было двое. Так они и сейчас у нас работают. Только в свой квартал переселились, к цветным, и приходят. Так даже удобнее, что их нет ночью, спокойнее. Цветочек каждый день, готовит, убирает, а Молчун раз в неделю, в саду там, во дворе. Это даже удобнее, чем раньше. Тогда Молчуна каждый день приходилось кормить.