"Фантастика 2025-122". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

– Эрик, ну Эрик же! А зачем ты это?
– Я здесь спать буду.
– А зачем?
Эркин сверху вниз посмотрел на Алису. Она смотрела на него, закинув голову, так он был для неё высок. Беловолосая, голубоглазая, белолицая… Хотя сейчас она просто грязно-серая от пыли. Будет ему сегодня от Жени. Ну, это ладно. Он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
– Если кто будет про меня спрашивать, скажешь…
  
– Я знаю. Ты жилец, так?
– Так. И сплю я в кладовке. На полу. Не перепутаешь?
– Нет, – она удивлённо смотрела на него.
– И всегда так было. Хорошо?
– Хорошо, – согласилась она. – А зачем?
Эркин отвёл глаза. Простой вопрос словно отнял последние силы. Он устало сел на пол. Теперь она оказалась выше него. Чуть-чуть, но выше. Ей это всегда нравилось, но сейчас почему-то не развеселило. Алиса сосредоточенно нахмурила брови, о чём-то думая.
– Эрик, мама сказала, ну, когда ты болел, что тебя хотели убить, правда?
Он молча кивнул.
– Это ты от них прячешься?
– Да, – разжал он губы.
Да, он прячется. От них, всё тех же. Он трус, у него не хватает смелости ни уйти, ни просто дать кулаком по роже, очередной глумливой роже. Всю жизнь боялся и прятался. И сейчас… Он резким взмахом головы отбросил со лба волосы и встал. Уйти он не может, значит, надо приспосабливаться. Обычно он приходит в это время, и его появление с лоханью и ведрами не привлечёт внимания. Если, конечно, не заметили, что он вернулся ещё днём. И надо бы заставить Алису умыться, но эта задача ему не по плечу. Грузовик дров переколоть – дело другое. А с этим он и связываться не будет.
Женю, конечно, вид Алисы поверг в ужас.
– Что ты тут делала?! – Женя яростно отмывала Алису у рукомойника.
– Это я виноват, – подал голос от плиты Эркин. – Я кладовку разбирал, а там пыльно.
– Молодец, но зачем?
– Он там спать будет, – высвободила лицо из полотенца Алиса.
– Это ещё зачем? – Женя медленно выпрямилась, бросила Алисе полотенце. – Вытирайся и марш в комнату, – и только сейчас заметила на углу кухонного стола его чашку и тарелку. – За стол, я так понимаю, ты с нами не сядешь?
Голос её был напряжённо спокоен, и Эркин сгорбился у топки – своего вечернего прибежища – втянул голову в плечи, но ответил.
– Я здесь поем.
Он не оборачивался и потому не видел, как яростно, медленно Женя сжала кулаки и подбоченилась, плотно уперев их в бёдра.
– Брезгуете, значит, или мы ваш кусок заедаем?
От каждого её слова он вздрагивал, как от удара, сжимался в комок. И ждал. Обречённо ждал страшных слов: «Тогда уходи». Но, задав этот избивший его вопрос, Женя замолчала. И он медленно, опасливо разворачиваясь, как под плетью, когда смотрят, замахнулись или нет, исподлобья поднял глаза. На её бледное гневное лицо с плотно сжатыми губами. И понял: она замолчала, чтобы не сказать, чтобы не прозвучали эти два страшных слова. Он не удержал равновесия и встал перед ней на колени. И заговорил, глядя перед собой в пол, не смея поднять на неё глаза. Рассказал про безобидного Гуталина, про Митча.
– Если они придут, Женя, увидят… Женя, я же не смогу отбиться. Гуталин троих как я одной рукой мог свалить. А его… Он не защитил, мне и подавно… Не прикрою я, Женя, ни тебя, ни Алису. Они же свора…
Она молчала. Он поднял голову и испугался. Женя стояла белая, даже какая-то синеватая. Даже печной огонь не румянил её, а топка открыта. Руки беспомощно обвисли. И вся она вдруг качнулась и стала запрокидываться… Он вскочил на ноги, кинулся к ней.
– Женя! Что с тобой? Женя?! Прости меня! Я… я же… я же не хотел…
Он успел подхватить её, прижать к себе.
– Женя, не надо… Женя, – бормотал он, прижимая её к себе, не давая ей упасть, сползти на пол. Она бессильно висела на его руках. – Ну не надо, Женя. Я же хотел, как лучше… Пусть меня… не тебя…
Она вздохнула, медленно выпрямилась.
– Дура… какая же я дура…
Она говорила тихо, он не так слышал, как угадывал её слова.
– Вот оно… вот оно что… а я думала…
Он подвел её к кухонному столу, усадил на табуретку, метнулся к ведру с водой, зачерпнул ковшом.
– Вот, Женя, выпей.
Она слабо отвела ковш.
– Не надо. – Подняла на него глаза. – А я-то радовалась, думала, теперь-то будет хорошо.
Он беспомощно топтался перед ней с ковшом, плескал себе на ноги, не замечая этого. Она сидела, уронив на колени руки и склонив набок голову. Понурившись, он ждал приговора.
Женя посмотрела на него и вздохнула.
– Поставь ковш, ты же себя облил. – И вдруг улыбнулась. – Так это ты для них придумал?
Он молча кивнул.
– Для чужих? – уточнила Женя. – Не слышу.
– Да, – глухо ответил он.
– А мы, я с Алисой, тебе кто?
Он молчал.
– Ну что же ты? Чужие мы тебе?
– Нет! – выдохнул он и тихо хрипло повторил: – Нет.
– Тогда, – голос Жени спокоен и ровен. – Тогда забирай свою посуду и иди в комнату. Шторы я опустила. Иди, Эркин, не зли меня попусту.
Он поставил на стол ковш, взял свою чашку и тарелку. В дверях остановился было, поглядел на неё через плечо.
– Иди, – повторила она. – Я посижу немного и приду. Будем ужинать.
Ужин прошёл в молчании. Даже Алиса притихла. Женя сидела за столом, прямая, бледная, и если б она могла видеть себя со стороны, то удивилась бы своему сходству с миссис Стоун из своей конторы. Эркина била внутренняя дрожь, он сдерживал её, и на еду сил уже не оставалось. Но он жевал, глотал, пил чай. И оставался за столом, пока Женя укладывала Алису спать.
Женя налила себе и ему ещё чая, притенила коптилку со стороны кровати Алисы.
– А теперь слушай. Я о чём говорила тогда, – он невольно сжался. – У меня на работе после Бала только и разговоров о единстве белых, что все белые одна раса и так далее. Я-то думала, они поумнели. Кончили с этими разрядами, ну, условными, недоказанными… – он потрясённо смотрел на неё. – Я и обрадовалась. Думала, начнут с белых, а дальше пойдёт… А они, значит, вот что придумали…
– Женя, – перебил он её, – я…
– Не надо, Эркин, – она накрыла своей ладонью его руки. – Я тоже виновата. Мне бы раньше сообразить. Самой… Ты уж прости, я не хотела тебя… Мне просто так обидно стало, что ты не хочешь с нами…
– Женя! – у него задрожали губы, на глазах выступили слёзы.
– Ну что ты, Эркин. С кладовкой ты хорошо придумал. Только… тебе там холодно будет.
Он молча замотал головой.
– А со столом… Ведь никого чужого у нас не бывает, прятаться не от кого. Ночью опасно, согласна, могут врасплох застигнуть, а днём… Они же по ночам ходят.
Эркин кивнул. Опустил голову и лбом прижался к её руке.
– Ну вот, решили всё, да?
– Да, – ответил он, не поднимая головы.
– Завтра у меня двойная смена. Я поздно приду. А послезавтра праздник. Ты знаешь?
– На рынке слышал. Говорят, работы не будет, – он справился с собой и поднял голову. – А что за праздник?
– День Матери.
Это название ничего ему не говорило. Он не знал этого праздника. Но её горькая интонация встревожила его.
– Ты… ты очень устала?
– Ошарашил ты меня, – Женя виновато улыбнулась. – Я не ждала удара. И вот…
Эркин угрюмо кивнул. Ничего нет хуже неожиданного удара.
…Ничего нет хуже неожиданного удара. Он долго ворочался, не мог заснуть, хотя бессонницей никогда не страдал. Он так и не показал Жене покупки. Ладно, в праздник наденет. Если, конечно, ещё чего не случится. Когда не ждёшь, всегда… Какое лицо было у Жени… Да и он сам был не лучше, когда там, на рынке, услышал… И с Джеффом так было…
…Они пригнали стадо на бойню. Самой бойни он не видел. Они только загнали бычков в указанный загон и остались ждать Грегори. Вернулся тот часа через два, красный, потный и вроде бы довольный. И привёл троих. Двух мулатов и явного трёхкровку. Все в рваной и грязной одежде, хуже, чем у них, но по презрению, которым их окатила эта троица, он понял: свободные. Потом подошёл хорошо одетый белый, переговорил с Грегори, отдал какие-то бумаги. Вот тут Грегори, и в самом деле довольный, спрятал бумаги, вскочил в седло и махнул им рукой. Они с привычной уже быстротой влезли на коней и поскакали следом. Грегори привёл их на площадь, окаймлённую одно-двух-этажными домами и забитую лошадьми, фургонами и грузовиками. Сновали белые, суетились и метались рабы и цветная шваль в такой же рванине, что и те трое. Грегори подвёл их к старому дереву с изрезанной, наполовину ободранной корой и велел ждать, не рассёдлывая и не развьючивая лошадей. Но разрешил спешиться и пошёл к дому, откуда неслись пьяные крики и музыка, бросив им через плечо: