Полунощница
– Ты чего тут? – Вика сыпала вопросами. – А я потеряла Машку, проспала, представляешь? Она у старца там сидит, не видел?
– Видел.
– Ну всё, вы приехали? – скинув капюшон, спросил из лодки Семен. – С вас восемьсот.
Пока Вика расплачивалась, что-то болтая про своих детей, Павел почувствовал, что сил нет больше.
– Довезете меня до Центральной?
Семен окинул его взглядом:
– Две тыщи.
– Сюда же восемьсот было.
– Для кого как. Поедешь?
Вика и Семен уставились на Павла с разных сторон. Это дорого, и Семен этот охренел, конечно, но отказаться уже было никак. Павел достал кошелек, вытащил две купюры, протянул Семену. Слез в лодку, поднял воротник. Вика что-то сказала про ужин, он не понял.
Мотор взревел, лодка пошла ровно. Остыв, отмолчавшись, Павел посмотрел на Семена. В общем-то нормальный мужик. В душу не лезет. Живет, как умеет.
– Похолодало вроде, – сказал Павел.
Семен не ответил. Вода разлеталась зелеными брызгами.
– А тут когда лето?
– Лето в Крыму.
Павел все думал про старца, потом перекинулся на Вику. Со своими детьми и женскими энергиями никак не уймется. Маша – тоже. К старцу накрасилась. Он, поди, и не видит уже ничего. Тут серьезные вещи надо решить, и времени в обрез. Офер тоже долго ждать не будет. Что же так паршиво? Может, уехать прямо сейчас?
– Вы в Сортавалу уедете?
– С какого хрена? – Семен обернулся, лодка дернулась на полном ходу.
– Ну, то есть, я слышал, что квартиры местным дают, расселяют.
– Расселять баранов можно, я всю жизнь тут. Родился. Я родился, я, не они.
– Они тут веками вообще-то.
– Тебя кто спрашивал? Сидишь в своей Москве, жопа в тепле, и сиди.
– Может, вы не будете хамить?
– Еще поучи меня. Без году неделя, не видишь ни хрена, как миллионы попам текут, а мы в один толчок ходим двадцать человек. – Семен помолчал. – Яхты, дачи строят. Продают чёрт-те кому. Чего пялишься?
Павел сжал кулаки. Голова стала горячая, мысли густели. Если ехать еще хоть пять минут в таком напряге, точно до драки дойдет.
– Мы скоро приедем?
– Я тут мать похоронил. Тогда людям житья не дали, теперь за нас взялись. Твари. Так и передай.
– Кому?
– Да хоть своему приятелю Иосифу. Пусть горло дерет в церкви, я дома тишины хочу. Понял?
Павел увидел огни причала, каре, колокольню. Ему захотелось подняться на нее, ударить в колокол, бить и бить, как в боксерскую грушу, чтобы звоном прошило до пяток. А ведь вот он, гнев. Самый что ни на есть. Что там было еще в списке грехов? Пожалел, что не сфотографировал плакат над столом в волонтерской.
Павел соскочил на причал, спугнув чаек, едва пришвартовались. Не обернувшись, пошел вверх. Телефон сел. Спросил у прохожего время и понял, что пропустил ужин. Повернул к магазину, вынесенному, как и другие хозяйственные постройки, за стены каре.
К магазину лепилась и монастырская лавка. Шрифт на вывеске – таким Чехова печатают. Заглянул ради интереса, кивнул молоденькой продавщице за кассой. На прилавке четки, иконы, футболки с колокольней, вязаная шаль растянута во всю стену. Потрогал – нежная-нежная. На ценнике «5000 р.». Баба Зоя такие любила. Павел поскорее отпустил шаль, от голода аж чавкнуло в животе. Пошел к двери. Продавщица пошла за ним следом, зачем-то сказав: «Закрываемся».
В магазине сметал все с полок Митрюхин. Красный, как с пробежки. Водка стояла в стороне, на высокой полке, наполовину задернута занавесочкой, как иконы в деревнях. Продавщица нехотя вытянула оттуда две бутылки. Перед Митрюхиным уже красовалась гора глазированных сырков, палка колбасы и пыльный, с отпечатком пятерни, кагор. Павел не пил уже несколько лет – среди его друзей стало немодно. Кто ребенка пытался зачать, кто угорал по спорту, бывший начальник, Олег, добегался уже до ультрамарафонов, Лёха плюнул на все и уехал жить в горы. Удаленка.
Продавщица проследила за взглядом Павла, рявкнула на Митрюхина:
– Ну, расплачивайся уже, набрал, а денег небось и нету!
– Сосисок еще дай. Все, все давай, что есть.
– Учти, я в тетрадку больше не записываю.
– Э, мне-то оставь что-нибудь, – Павел постучал Митрюхину по плечу, тот обернулся. – Я весь день голодный.
– А, волонтер. На, держи. Хавай!
В руки Павлу шлепнулась свитая кольцами змея сосисок. Митрюхин, шурша пакетами, из которых торчала коробка конфет и засохший хвост ананаса, пихнул дверь коленом, выскочил наружу. Павел спросил еще хлеба и апельсинов, которые не забрал Митрюхин; по походке вперевалку только сейчас узнал продавщицу – это на нее Семен орал на причале в день приезда. Бедная тетка, не старая еще, с такими типами работает, мда. Запихнул все в пакет, рассчитался, вышел.
Солнце, еще недавно рыжее на закате, ушло. Павел сел на скамейку прямо напротив магазина. Есть хотелось аж до слюны. Сковырнул пленку на сосисках, оторвал одну, запихнул в рот целиком. У ног потерся кот. Желтый, старый. Петя, что ли? Отломил ему. Ворота с часовней отделяла от Павла узкая тропинка. Часовня словно висела над черными ветками старых лип. А магазин был красный, мещанский, с чердачком, под стать Работному дому.
– Ангела за трапезой.
Погладив кота (тот все терзал кусок сосиски и не мог проглотить), рядом с Павлом присел регент. Павел, сам не зная почему, спрятал сосиски в пакет. Чувство было такое, будто таможню проходишь в аэропорту, вроде бы и не виноват ни в чем, а все равно нервничаешь.
– Мы тебя на спевке ждали. Особенно Ася, – регент подмигнул Павлу. – Да ты ешь, ешь. Всю воду, говорят, вычерпал сегодня. Себя хоть облил разок?
– Да она ледяная.
– Чистый четверг. На чистую воду всех выведет.
– Апельсин будете? Еще хлеб есть, сосиски. Одному есть неудобно, но с постами этими вашими…
Регент перекрестил дольку апельсина, да так и замер с рукой у рта. Подпинывая коленями свои пакеты, примчался назад Митрюхин. Притормозил, выбирая в какую из дверей зайти, сунулся в лавку. Забарабанил кулаками. Девушка открыла. Через минуту Митрюхин выскочил оттуда, запихивая за пазуху что-то белое, пушистое, ажурное. Шаль никак не давала ему застегнуть молнию на куртке. В конце концов Митрюхин скомкал шаль, сунул в пакет с ананасом, помчался к Зимней. Регент, отложивший апельсин, сказал: «Сашка», – непонятно было, звал или думал вслух. Павел заметил, что он не исхудал, а как-то весь съежился под черным облачением. Регент протянул ему руку проститься.
– Погодите, отец! Иосиф, Паша, стойте! – Ася, такая же красная, как Митрюхин (и помолодевшая), подбежала, размахивая какой-то тряпкой. – За пять лет было и не такое, но чтобы такого, да еще с нашей волонтерской шайкой… Нет. Полюбуйтесь.
– Ну, кофта чья-то рваная, – запах показался Павлу знакомым.
– Чья-то? Машкина, челябинская. Повесила в трапезной, пока ели, все ей жарко. Порезали карманы. Все, что взяла с собой, все просра… Сперли все деньги, короче.
Регент молчал.
– И сколько там было? – растерялся Павел.
– Нормально так, она на причал хотела за кальвадосом себе и Вике. Ну, за этим, из яблок с нашего сада. Сидит ревет теперь.
– И Вику обобрали, что ли? – спросил Павел.
Ася кивнула.
– Отец, я думаю, чего теперь делать-то? Мож, собрать денег челябинским, а? Нельзя же им тут совсем без денег.
– Да, нельзя без денег. И без работы нельзя им, грех только на душу брать будут… Ну, – регент посмотрел на экран телефона. – Теперь уж кончено дело.
Перекрестившись, регент вошел в ворота. Ася с Павлом так и остались держаться за порезанную кофту. На скамейке засыхала долька апельсина, очищенная от прожилок.
* * *Ёлка давно забыла весь валаамский «климат» и особенно штормовую ладожскую пляску, когда не поймешь, сыплет на тебя сверху дождь или летят в глаза ошметки волн. Пришлось прятать пестрый итальянский платок под беретом, сунутым администраторшей в Приозерске. Ёлка отказывалась, намекая, что натуральный шелк «тоже греет», но тетка хамски усмехнулась и положила берет поверх Ёлкиной сумки: «Еще спасибо скажете». Ёлка брезгливо упрятала берет в карман, боясь испачкаться о черноту.