Воин-Врач IV (СИ)

— Не подведу, — склонил голову Глеб. И поводов ему не верить у нас с князем не было. За те полгода, что отделяли княжича от позорного и вероломного заключения в подземной тюрьме-порубе, он изменился очень заметно. Не только внешне и, к счастью, в лучшую сторону. Это был тот же самый мальчик, что плакал, когда отца предательски и подло ударили в грудь копьём прямо через волоковое-вентиляционное окошко поруба, не дав ни честного боя, ни даже возможности увидеть Солнца напоследок. Но в нём не было ни страха, ни злобы. Лишь фамильное, родовое, предками заповеданное умение идти к цели, и, сжав зубы, добиваться своего.
  
И для Всеслава Полоцкого, князя-Чародея, это было важнее всех на свете планов и договорённостей.
  
Глава 3
 
Комитет по встрече
 
— В гробу! — голос князя пролетел над подворьем, заставив случайно пробегавших внизу работников вскинуть глаза в испуге.
— Ну Сла-а-ав! — тянул в спину ему воевода, выходивший следом из терема на гульбище.
— В гробу-у! — настойчиво, убедительно, с упором на последнюю «у», которая чудом снова не сорвалась в привычный, но несвоевременный вой, повторил Всеслав.
— Олешье прошли же, прут, как лоси! — убеждал Рысь, уверенный в своей правоте.
— И плевать я на них хотел! Там на пути порогов прорва, Воинь, Корсунь, Родень! И только потом места, где мы встречу запланировали. Так что даже не мотай мне душу, в гробу я видал отменять финал! — резко рубанув ребром ладони, Чародей дал понять доходчиво, что спорить больше не станет, кто не понял — тот сам виноват. Гнат понял. И только вздохнул, беззвучно, одними губами обозначив что-то от субординации и прочего чинопочитания далёкое крайне.
На сегодня был запланирован финальный матч. «Черниговские орлы» позавчера вырвали «на зубах» победу у «Стражей», оставив городскую команду с «бронзой». И твёрдо нацелившись на кубок победителя. Который «Полоцкие волки» отдавать не планировали никак.
Святослав будто спасался от беды, тоски и позора, проводя всё свободное время на льду. Катков расчистили уже с полдюжины, в разных краях гавани и выше по течению Почайны. Там тренировались и взрослые, и дети. На баб, что в меру сил, с плачем или весёлыми визгами осваивали фигурное катание, народ собирался смотреть едва ли не охотнее, чем на тренировки любимых отрядов-команд. Но на время матчей пустели и все остальные катки, кроме центрального, и весь город.
Турнирную сетку со статистикой игр дублировали на специально для этого прибавившей в размерах «стенгазете». Ясно, что результаты каждой встречи тотчас же узнавал весь город, но приучать к наглядной агитации население мы продолжали. Телевизоров и газет нет — глядите ковёр. Ну, или в нашем случае — карту-экран. И это работало. А когда ушлый Глеб попросил разрешения в уголке написать, что «в лавке у Тихона есть в продаже лучшая солонина и копченые рёбрышки», пошли и рекламные контракты. Да ещё как пошли! Тот самый торговец-промышленник, что не стал тогда торговаться и жадничать, после той лютой долгой метели, кланялся сыну в ножки, взахлёб рассказывая, что двери в лавку оголтелый народ снял с петель, не успели рисовальщики дописать текст. Это притом, что грамоте обучена была даже не четверть жителей города. Хотя и отец Иван, и Антоний гордо хвалились, что детишек, да и взрослых, к ним в вечерние приходские школы теперь ходило втрое больше, чем ещё месяц назад.
Святослав же, кажется, был прирождённым тренером. Или это потомственные качества лидера и вождя давали о себе знать? Так или иначе, но он и сам освоил коньки великолепно, и ледняков своих гонял на совесть и без всяких поблажек. Матч обещал быть очень зрелищным. Отменять его из-за каких-то — пф-ф-ф, подумаешь! — четырёх с лишним тысяч крестоносцев, до подхода которых ещё дней десять? Ещё чего не хватало!
А ведь ещё не так давно их было пять тысяч с небольшим. Но русская земля, а с ней вода и пища, крайне плохо воспринимались латинскими организмами. Особенно те, что были обработаны отравой без вкуса и запаха, которую, поминутно крестясь и скорбно морщась, приготовил отец-настоятель с помощью изумлённо глядевшей на него княжны Леси. Крепость духа в Антонии поддерживал лично патриарх:
— Точно тебе говорю, богоугодное это дело! Сберечь люд да землю, святую веру православную от озверевших от алчности еретиков, убийц!
Хотя взгляд его дальнозорко сощуренных глаз и выдавал некоторые опасения и сомнения в том, что манипуляции монаха и ведуньиной внучки над котлом с ядовитым варевом от пастырского служения были несколько далековаты, виду он не подавал.
— А есть ли, отче Антоний, в запасах твоих воронец? Ещё христофоровой травой кличут его. Или чемерица-чемерка? — спросила настоятеля княжна. С нехорошим блеском в глазах.
Главарач из Лавры покосился на неё со сложным выражением лица. Тут были и признание хорошей идеи коллеги, и досада, что самому эта мысль в голову не пришла. И христианская печаль по ду́шам заблудшим, которым эффект этого зелья доведётся испытать на себе.
— А это что за растения, Лесь? — уточнил я из сугубо научного интереса. Названия большинства трав мне по-прежнему ничего не говорили, но учиться я умел и любил.
— Одно, князь-батюшка, от вшей хорошо помогает, да огороды брызгают настоем из него от тли да всякой букашки-гусеницы. Второе, если правильно меру знать, от грудной жабы помогает. А если щедро ливануть, не жалея, то супостаты облюются да сдохнут в корчах, — звонким голосом отличницы поведала «дочурка». А отец-настоятель тяжко вздохнул и кивнул, подтверждая фармакологический эффект безобидных внешне травушек-муравушек.
— Хм… Придумай, Гнатко, как им снадобья эти подать. Лучше бы с тем, что в брошенных домах да на дворах найдут и жрать станут. Эдак с намёком, что у нас уворованный кусок вам, тварям, в пользу не пойдёт, — распорядился Всеслав, одобрив предложение дочки.
— Сделаем, княже, — кивнул Рысь. И от улыбки-оскала на его лице отец Антоний вздохнул ещё тягостнее. Но варево помешивать не перестал.
Алесевы, как и все остальные, впрочем, работали в поте лица. И, принимая во внимание специфику их службы, мо́рды, кру́па и всей остальной лошади. За неполных две недели им удалось эвакуировать почти всё население вдоль предполагаемого маршрута интервентов-захватчиков. Несмотря на довольно большую протяжённость нижнего течения Днепра, народу оказалось меньше, чем я ожидал. Несколько сотен наотрез отказались перебираться ближе к Киеву, решив схорониться по лесам и болотам, как привыкли. Те же, что, похватав детей и скотину, прибыли с эвакуационными группами, обживались в бараках и шатрах, занявших прилично места на противоположном берегу. И удивлялись всему И бесплатным харчам, выдаваемым каждому трижды в день, да щедро, с мясцом. И диковинным печкам, что наловчились класть здешние мастера, и которые можно было топить, не продувая потом избы-палатки от дыма. И тому, что горожане, про которых ходили слухи, что они все сплошь зазнайки высокомерные, делятся с беженцами едой, одеждой, и даже, с ума сойти, пускают без разговоров помыться в баню! Хваля все до единого батюшку-князя, Всеслава Брячиславича, который первым на людской памяти не просто отправил гонцов с вестями: «враг у ворот, ховайся, кто где успеет!». А отправил дружину, чтоб вывезти из-под удара своих людей, да с барахлом и скотиной! И самолично раз в два-три дня приезжал в лагерь на своём легендарном летучем коне Буране, следя за тем, чтоб всё было ладно. Старший же княжич, Роман, и вовсе жил тут безвылазно, а на днях лично запорол до полусмерти степняцкой плёткой одного торгаша, что повадился втихаря продавать дрянную брагу, заламывая за неё несусветную цену. Говорили люди, что так ловко махать степным кнутом его научил сам Степной Волк Шарукан, бывший раньше, совсем недавно, кошмаром для жителей с южных границ. А теперь — будущим родичем, тестем Романа свет Всеславича.