Хоровод со смертью

Дежурная довольно сухо осведомилась о самочувствии Старыгина, спросила, может ли он самостоятельно передвигаться, и вполне удовлетворилась, когда он поднялся на ноги и заверил ее, что вполне здоров и сию же минуту покинет собор.
Проводив незваного гостя до дверей, женщина заперла их на огромный заржавленный засов и включила сигнализацию.
Старыгин же отправился к себе в отель.
  
Он решил не брать такси (тем более что ни одной машины не нашлось в обозримом пространстве) и дойти пешком, благо до гостиницы было совсем недалеко.
От холодного воздуха в голове у него немного прояснилось, и боль от ушиба прошла. Единственное, что его беспокоило, – он никак не мог вспомнить, зачем шел в собор в такой поздний час, какую мысль он хотел проверить.
Впрочем, решил Старыгин, утро вечера мудренее, утром все вспомнится, все встанет на свои места.
Он свернул в узкий переулок, в конце которого виднелась ярко освещенная Ратушная площадь.
И вдруг едва не споткнулся о распростертое на булыжной мостовой женское тело.
Старыгин ахнул от неожиданности, склонился над незнакомкой…
Это была красивая, ухоженная женщина лет тридцати, в дорогом и стильном пальто. Светлые волосы свободно рассыпались по обледенелым булыжникам мостовой, глаза оставались полуоткрыты, в них тускло отсвечивал лунный свет.
Старыгин опустился на колени, осторожно прикоснулся к узкому запястью женщины. Пульс не прощупывался, и рука показалась ему такой холодной, какой не может быть рука живого человека. Впрочем, зимней ночью об этом трудно судить. На всякий случай он дотронулся до горла незнакомки, но и там не ощущалось биения жизни.
Приглядевшись внимательнее, Дмитрий Алексеевич увидел слева на груди женщины совсем небольшое пятно крови, в центре которого проступало аккуратное отверстие.
Мизерикорд… – вспомнил он то, о чем совсем недавно говорил с инспектором Мяги.
Удар в сердце узким, остро отточенным стилетом. Мгновенная, практически безболезненная смерть…
Действительно, на лице женщины не отразилось ни страха, ни отпечатка предсмертных мучений – только обида и удивление.
Старыгин с трудом отвел взгляд от красивого мертвого лица – и увидел засунутый за лацкан пальто пожелтевший листок бумаги.
Конечно, он знал, что на месте преступления ни к чему нельзя прикасаться, но в эту секунду все знания отступили, он не удержался и взял листок в руку.
Это была шершавая, плотная, пожелтевшая от времени бумага, точно такая же, как та, которую ему показывали полицейские. И на ней таким же немного неровным шрифтом, характерным для редчайших книг шестнадцатого века, было отпечатано латинское четверостишие.
 
 
Шелка и бархат истлеют в прах,
 
Румяна – какой в них прок?
 
Возьмешь с собою лишь стыд и страх
 
В последнюю из дорог…
 
 
Прочтя стихотворение, Старыгин машинально перевернул листок.
На обратной его стороне располагалась гравюра, как и на том листе, который ему показывал инспектор Мяги.
Знатная дама в длинном парчовом платье выступала в торжественном танце под руку со скелетом.
Снова «Пляска смерти»…
Хотя это была черно-белая гравюра, ее выполнили столь тонко и искусно, что проглядывало золотое шитье платья и небрежно ниспадающие складки подбитого горностаем плаща. На голове дамы высился сложный, украшенный жемчугом убор, окутанный тонкой вуалью, напоминающей паруса двухмачтового корабля, – так называемый двурогий эннен, головной убор, введенный в моду в пятнадцатом веке знатью бургундского герцогства.
В то время Бургундия была сильнее и богаче Франции, поэтому бургундская знать диктовала моду всей Европе. И эта дама на гравюре была одета и причесана по бургундской моде.
Значит, эта гравюра может быть приблизительно датирована пятнадцатым веком. Что подтверждает не только двурогий чепец, но и прическа – по моде того времени волосы дамы были тщательно убраны под головной убор и даже подбриты на лбу.
Однако, внимательно взглянув на гравюру, Старыгин заметил в этой даме несомненное сходство с мертвой женщиной, распростертой на булыжной мостовой. Разумеется, с поправкой на одежду и прическу, а также на разделяющие этих двух женщин пять веков…
Дмитрий Алексеевич вздрогнул и опомнился.
Перед ним лежит мертвая женщина – а он думает о датировке гравюры, о моде позднего Средневековья… Нет, все же профессионалы становятся совершенно черствыми, бесчеловечными! А может, эта женщина еще жива, ее еще можно спасти…
Едва только Старыгин успел положить листок на прежнее место, как вдруг в нескольких шагах от него распахнулась дверь, и на зимнюю улицу высыпала шумная компания.
Люди весело переговаривались, мешая эстонские и русские слова, видимо, решая, куда отправиться продолжать веселье, как вдруг кто-то заметил склонившегося над телом Старыгина.
– О, дама уже хорошо повеселилась! – воскликнул высокий широкоплечий мужчина. – Друг, тебе помочь не надо?
– Что с ней? – озабоченно проговорила молодая женщина в меховом полушубке. – Ей плохо?
– Я знаю! – дурашливо усмехаясь, выпалил парень в длинном пальто. – Мы застали Джека Потрошителя за работой! Парень, можно с тобой сфотографироваться?
Однако его шутке никто не засмеялся. Увидев растерянное лицо Старыгина, одна из женщин подошла к нему и спросила:
– Ей плохо? Надо вызвать врача?
– Скорее, полицию… – отозвался Старыгин, поднимаясь. – Кажется, она мертва… возможно, убита…
Перехватив несколько настороженных взглядов, он поспешил объяснить, что сам наткнулся на труп минуту назад и не знает убитую женщину.
Кто-то из мужчин уже звонил по мобильному телефону.
Не прошло и пяти минут, как рядом остановилась полицейская машина, из нее выскочили трое озабоченных мужчин, один из них склонился над трупом, остальные принялись опрашивать свидетелей.
Еще через несколько минут появился давешний знакомый Старыгина – инспектор Мяги. Он был собран, деловит, внимателен. Увидев Дмитрия Алексеевича, удивленно поднял брови:
– Опять вы? Признаться должен, удивлен я… второй труп – и вы опять рядом оказались…
– Совершенно случайно… – поспешил оправдаться Старыгин.
– Случайно? – переспросил Мяги. – Однако убийство так похоже на первое… почерк такой же точно… удар в сердце прямо, мгновенная смерть…
– Уверяю вас – совершенно случайно! – повторил Старыгин. – Я шел к себе в отель и вдруг увидел ее…
– Да, Таллинн – город маленький… – проговорил инспектор с некоторым сомнением. – Не знаете ли вы, кто женщина эта есть?
– Первый раз в жизни ее вижу, – честно ответил Старыгин. – Однако хочу обратить ваше внимание – здесь оставлен такой же листок, как возле тела профессора…
Инспектор осторожно, за уголок поднял страницу, внимательно рассмотрел ее и показал Старыгину. Тот перевел латинское стихотворение, но отчего-то не сказал полицейскому, что уже брал листок в руки и прочел его до приезда полиции.
– Да, почерк, несомненно, один! – Мяги был мрачен. – Боюсь, с серийным убийцей имеем дело мы. Страница из той же книги, и способ убийства… как вы назвали это – ку де грас?
– Совершенно верно… – машинально подтвердил Старыгин. – Удар милосердия… иначе его называют мизерикорд, как и стилет, которым такой удар наносят…
– Однако как много вы об этом знаете! – произнес инспектор с непонятным выражением – то ли осуждения, то ли одобрения. – Прошу вас пока из города нашего не уезжать!
– Вот как? – вздохнул Старыгин. – Вот что называется – оказаться в ненужное время в ненужном месте…
  
– Первым делом узнать нужно, кто женщина эта! – проговорил инспектор, сделав вид, что не обратил внимания на слова Дмитрия Алексеевича.
– Это же Мария Клинге! – воскликнула вдруг одна из женщин.
– Точно! – подхватила вторая. – Как же я сразу не узнала? Во вчерашнем номере «Молодежки» была ее фотография…