Аэропланы над Мукденом

Оказавшись на больничной койке второй раз за полгода, штабс-капитан отметил главную разницу: в первый раз его никто не навещал, кроме денщика и пары друзей-офицеров, сейчас отбою не было от посетителей. Самым неприятным, естественно, был визит командира полка на следующий день, от которого Дорожинский надеялся скрыть факт полета.
— Удружил, Станислав Фаддеевич, как есть удружил. И наказать тебя нельзя — смельчак, привез ценные разведданные из-за линии фронта, и как выпутаться, решительно не знаю.
  
— Позвольте, господин полковник, я рапорт подам, что-де по своей инициативе вызвался уточнить наличие и состав вражеских сил напротив расположения полка.
— Молчи, герой хренов. Я тебе точно скажу, какие силы впереди полка и бригады находятся. Там — 2-я бригада нашей же 31-й дивизии. Мы в тылу, штабс-капитан! А теперь объясни, как мне крутиться перед комбригом, что командир батальона самовольно покинул расположение части и валяется с дыркой в заднице в лазарете соседей. Шальная пуля, мать твою? За пятнадцать километров от японских позиций? Лучше бы сел своей ж...й на гвоздь.
— Виноват, господин полковник. Что прикажете делать?
— Как двигаться сможешь — бегом в батальон. Если, не приведи Господь, снова будет приказ отступ..., тьфу, зараза, приказ на передислокацию, от бригадира ничего скрывать не собираюсь. Объявит тебя дезертиром — пеняй на себя.
— Ясно, господин полковник.
Леман, ранение, в ногу которого оказалось болезненным, но пустяковым, заскочил после перевязки и визита комполка.
— Отдыхаешь, пехота? С боевым крещением в небе!
— Спасибо, друг.
— Не за что. Дырка в заду зарастет — милости просим за новыми. Жаль, парашют испорчен. В нашей бюрократии проще человека в расход списать, чем военное имущество.
— А машина?
— Что ей сделается? В моторы попаданий нет, а дырки в перкали и фанере мы даже не заделываем — в следующий раз самураи новые насверлят.
Командир отряда говорил тоном бывалого человека, оттрубившего на фронте многие годы, хотя вылет со Станиславом был для него всего вторым боевым. Так и нужно — предводитель должен внушать подчиненным чувство уверенности, лишь бы оно не обмануло его самого.
— Ладно, выздоравливай, завтра забегу.
Заместитель командира бывшего Порт-Артурского авиаотряда, второй обитатель лазарета, имел гораздо большее количество вылетов в зону боевых действий, но отличался молчаливостью, и Дорожинский с трудом разговорил его. Услышанное могло вогнать в уныние самого отъявленного оптимиста.
Несмотря на многократное количественное и существенное качественное превосходство русской авиации над японской, в воздухе все делалось через то место, куда был ранен штабс-капитан. Не хватало топлива, касторки, запчастей и других расходных материалов. В благоприятную погоду японцы, бывало, несколько вылетов делали, русские — один в два-три дня. Конечно, расходку для авиации нужно через всю Евразию везти, но японцам сложнее: через англичан купить во Франции и везти морем вокруг Индии и Китая, а потом как-то прорываться в Корею, молясь богам, чтобы не попасть под мины «Витязей».
Несколько архаичных бипланов, которые были у пилотов микадо в начале войны, погибли буквально в первый месяц, и на вооружении остался лишь моноплан «Моран», собираемый в Японии по французской лицензии с французским же двигателем. Вряд ли у них в строю оставалось более пятнадцати-двадцати машин, что на линию фронта в десятки километров совсем ерунда. Поэтому японцы пытались использовать свою авиацию крайне аккуратно. Одиночные «Мораны» просачивались через линию фронта на разведку, остальные действовали против русских над своей территорией.
— Не преувеличиваете, Иван Александрович. Что-то не помню я частых полетов «Моранов» над нашими позициями. В каждом полку есть шестидюймовки ПВО, да и вы не всегда без бензина сидите.
— По логике — так. Только, Станислав, у японцев своя логика, нам не всегда понятная. Это в пехоте у них забитые крестьяне под ружьем, в наступлении храбрые, а как прижать и окружить — бросают оружие. В летчики особая каста идет, потомки самураев, мать их. Им смерть не страшна, наоборот, гибель в бою во славу императора — особенная честь. Хотя специально умереть не пытаются, стремятся как можно больше нашего брата извести. Два случая знаю, что подбитые «Мораны» тянули к своим, но садились на нашей стороне. Тогда летчик поджигал самолет и стрелялся. Ни одного пленного.
Подполковник Лойко надолго замолчал. В китайской хижине, которую домом назвать можно лишь с натяжкой, пахло карболкой и прочей медициной, которую перебивал табачный дым: офицеры решили проигнорировать запрет на курение в палате, ибо старший из них с трудом опирался на давече вывихнутую лодыжку, а штабс-капитан практически постоянно лежал на животе, стараясь не бередить подживающую ранку и надеясь вступить в строй в ближайшие дни.
— Пленный пехотный подофицер рассказывал, что у них сохранился самурайский обычай, когда князь, командир отряда, занимается содомским грехом с летчиками.
— Они все... уроды?
— Нет, Станислав. Как и мы, женщин предпочитают. Совокупление с командиром, при котором князь мужчиной работает, для самурая есть знак демонстрации преданности до самоуничижения. Формально каста самураев в прошлом веке распалась. Но японские летчики летают в белых повязках — хатимаки, на которых намалеваны солнце и иероглифы «бусидо», «банзай», «Ниппон». Стало быть, кодекс самурая чтут и командиру зад подставляют.
Дорожинского передернуло, правая булка отозвалась нытьем в ране. Хорошо, что раненым местом не надо доказывать преданность Леману.
Легка на помине, лишь вспомнили женщин, в палату постучалась и заглянула та самая дама-военлет, которую штабс-капитан видел после посадки.
— Как наши раненые герои поживают? Присядьте, я вам гостинцев принесла, — от летчицы и ее манеры общения вдруг повяло чем-то неуловимо тыловым, домашним.
— Вашими молитвами. Только присесть не могу-с.
— Не стесняйтесь. У нас один из молодого пополнения как о вашей травме услышал, к японцу полетел на чугунной сковородке. Говорит — от винтовочной пули не спасет, а от шрапнели — в самый раз.
— Гениально. А если Черный самурай в спину зайдет — что, за спинкой чугунную ванну возить? — хмыкнул Лойко.
— Расскажите пехотинцу, что за зверь такой.
Авиаторы переглянулись.
— Никто точно не знает, — протянула Александра. — Говорят, мало, кто выжить смог, кто с ним в воздухе схлестнулся. Может, вы больше слышали, господин подполковник.
— Даже видел. — Порт-артурец удобно вытянул больную ногу. — Его не спутать ни с кем. «Моран» не серебристо-серый, а черно-белый. Крыло белое, фюзеляж антрацитовый, как и хвостовое. Мотор особенный. Их машины «Дукса» догоняют, а с «Руссо-Балтом» обычно наравне. У «Балта» движок мощнее, у японца одно крыло, стало быть — лоб менее парусный. Так вот, шли мы втроем — я на «Дуксе» и два «Балта» к северу от Порт-Артура. Он набросился один на троих, упал сверху от солнца. Первой же очередью зацепил истребитель. Второй «Балт» увернулся от огня, вы же знаете, у биплана вертикальный маневр лучше. Покувыркались они, в виражах «Мораном» до «Руссо-Балта» не достать, потом самурай вывернулся и по горизонтали двинул на нас. Верите ли, он от нашего истребителя по прямой оторваться смог! Я по нему из «макса» саданул, вряд ли попал. Но, может, у японца патроны кончились, он из боя вышел. Поручик Кокорин его пытался догнать, но куда там! Вернулся и стал за мной, несолоно хлебавши.
  
— Вот и я о таком же слышала. Охотится всегда один, на полутора-двух тысячах наших высматривает. Коршуном пикирует на жертву, с солнца заходя, бьет и убирается. Свалку с «Балтами» не жалует, — Турчанинова поправила короткую челку. — Ладно, с ранеными не полагается о грустном говорить. — Лучше расскажите, господин Дорожинский, вы — тот самый военлет из Гатчинского, что молодого Оболенского застрелил, дабы тот под авиаторов не копал?