Аэропланы над Мукденом
Обещанную активность проявил брат Василий. Сначала он привел одесских купцов, заказавших «четверку» и просивших обучить полетам начинающего, но уже известного в Одессе спортсмена — Сергея Исаевича Уточкина, сироту из купеческой семьи. Потом, изучив по газетам организацию французского и германского шоу, рассчитал выгоду от показов в России и ждал лишь согласия на демонстрационные полеты. Наконец, обеспечил кредит на постройку машин под военный заказ. Под него уже не хватало мощностей, в Гатчине появился новый деревянный ангар, Костович расширял производство под субподряды от «Садко», сократив выпуск чемоданов, ведер и другой арборитовой экзотики.
Подвел Дорожинский, оказавший медвежью услугу. Русская императорская армия — место, где тайное скоро становится явным, и штабс-капитан узнал о доносе Оболенского. Военлет расспросил Самохвалова о штабном офицере. Петр, не подозревая о последствиях, не смолчал о конфликте с княжеским сынком в Карлсхорсте. Увидев, как потемнел лицом Станислав Фаддеевич, на помилуй Бог просил бретера ничего не предпринимать. Тот не послушался. Как результат Владимир Оболенский обрел покой в двух метрах под землей, а разжалованный до поручика Дорожинский отправился в далекий сибирский пехотный полк, где его таланты авиатора решительно никому не нужны. Садясь в поезд, дуэлянт обнял Петра и шепнул:
— Я на весь гарнизон заявил, что если тебя какая-нибудь б...дь заденет, тотчас прилечу из Сибири и новую оградку на погосте поставлю. Только сам не дерись и дождись меня. Хорошо?
Самохвалов его тискал в ответ, благодарил, а сам проклинал судьбу, что дала ему во враги второе могущественное княжеское семейство. Будто Трубецких мало.
А в Крыму безо всякой дуэли тихо скончался замечательный человек, чья смерть осталась почти незамеченной газетами, но которого оплакивали тысячи исцеленных им людей — земский врач и планерист Николай Андреевич Арендт.
Минуло Рождество. Лютые крещенские морозы, ничем не напоминавшие 1892 год с первыми пробежками в зимнюю метель, приморозили авиацию к земле. Тем временем акционеры «Садко» думу думали, куда двигаться дальше.
Самохвалов терзался, что за весь прошлый год они не выпустили ни одной новой модели. Даже «пятерка», устойчиво ставшая на крыло лишь к осени, начала строиться еще в конце позапрошлого года. Модернизированная «четверка» с двойным управлением оставалась лишь на бумаге, требуя нового двигателя под увеличенную нагрузку. Ничего удивительно, самолетостроителей было слишком мало, а суммарный налет всех аэропланов мира исчислялся примерно одной или двумя тысячами часов.
Как ни странно, свежую идею подкинул Марсель Пля, веселый полинезийский негр — протеже мадемуазель Самохваловой, пристроенный на завод простым мастеровым и приставший как банный лист к авиамоторам. Именно он придумал «звезду». Не умея толком разговаривать по-русски, он в конце января притащил корявые наброски. Четырехцилиндровый двигатель, по его замыслу, должен был иметь все цилиндры в одной плоскости, а штоки клапанов приводились от кулачкового механизма в центральной части мотора. Марсель махал руками, изображая порывы ветра и показывая, что теперь цилиндры стоят в первом ряду, исчезает перегрев задней пары.
Костович, немного ревновавший, что новация родилась не у него, сопротивлялся поначалу, доказывая, что смещенный вверх воздушный винт по-любому неравномерно обдует цилиндры. Но вдохновленные «звездным» вариантом Джевецкий с Жуковским смогли-таки вывести геометрию пропеллера, эффективного при более чем полутора тысячах оборотов в минуту. К лету родился силовой агрегат, без значительных изменений производившийся потом несколько лет — шестицилиндровый двигатель воздушного охлаждения с воздушным винтом непосредственно на валу. Благодаря отсутствию маховика и редуктора его вес лишь незначительно отличался от массы мотора, стоявшего до той поры на самолетах четвертой и пятой серий, зато развивал взлетную мощность в сто двадцать лошадиных сил и мог без вреда для себя поддерживать крейсерскую скорость самолета, отдавая на винт сотню лошадей.
Уже выпущенные машины постепенно переоборудовались звездообразными четырехцилиндровыми двигателями, более технологичными и легкими, а новый мотор позволил наконец выполнить давнее обещание военному ведомству и создать двухместный самолет на базе «четверки». К осени новая модель, схожая с прародительницей, но с улучшенной аэродинамикой, удлиненным фюзеляжем и увеличенным верхним крылом, совершала первые пробежки, когда в тройке единомышленников начался раскол.
Он вытекал из разных интересов троицы. Лишь Самохвалов не хотел ничего, кроме неба. И Джевецкий, и Костович имели массу идей для судостроения и прочих отраслей, к которым Петр был равнодушен. Глава «Садко» упустил момент, когда Огнеслав и старший брат предложили открыть ему моторный завод, больше не считая выгодным размещать на стороне заказы на основные узлы двигателей и ограничиваясь лишь сборкой. Естественно, одни только авиадвигатели не могли загрузить производство полностью: в 1894 году в Гатчине было собрано всего двадцать три самолета четвертой, пятой и один — шестой серии. Даже с двухмоторными потребностями военных «пятерок» и необходимостью замены двигателей по мере износа, у заводчиков получалось пристроить к месту менее сотни единиц продукции плюс некоторые расходные запчасти, что приемлемо для мастерской, но категорически мало для серьезного предприятия.
Василий Самохвалов и Костович с ходу решили максимально увеличить сбыт бензиновых двигателей за счет предложения их флоту для адмиралтейских катеров. Как в самой старой своей модели восьмидесятых годов серб применил жидкостное охлаждение, установил четыре цилиндра вертикально и получил идеальный вариант силовой установки: парогазовая турбина на катер не станет, а обычный паровой мотор имеет слишком низкий КПД и куда худшее соотношение масса/мощность. Реверс-редуктор и дейдвуд изготовить уже проще, поэтому акционерное общество «Костович, Самохвалов и К0» без труда получило приличный флотский заказ. Не остался в стороне и Джевецкий, гидродинамика — его конек.
Петр не мог пожаловаться, что он оставался один. Партнеры не изымали капиталы из «Садко», охотно выполняли заказы на поставку всего необходимого. Но изобретательский огонь у них полыхал совсем в другом направлении.
Чтобы изобрести что-то новое и рациональное, а не «орнитоптерный пароплан», автор должен неделями и месяцами жить в придуманном мире, где словно из кристалликов льда вырастает новая идея. Механик даже во сне видит, как крутятся шестерни. Гидродинамик чувствует себя то каплей, то потоком воды, разбиваясь о форштевень, скользя под ватерлинией, наматываясь на гребной винт и ударяясь о руль. Гидравлик печенью чувствует давление жидкости в трубопроводах, если, конечно, это не цирроз. Электрик даже в обычной комнате видит магнитные поля и потоки электронов. Изобретатель не может просто явиться на работу к восьми утра, включить мозг с перерывом на обед, в пять вечера выключить и забыть о работе до завтра. Так же — поэт, писатель, художник. Неудивительно, что гениальными поэтами, писателями, художниками и, конечно, изобретателями часто становились психически больные люди, слишком глубоко и безвозвратно ввалившиеся в мир своих грез, заполненный неважно чем — рифмами, метафорами, голубыми далями или ажурными решетками из лонжеронов, нервюр и стрингеров.
Больше не считая компаньонов единомышленниками, Петр сделал ставку на своих наемных сотрудников: Кшесинского, Таубе, Пля, Аюка. Господи, в мозговом центре ни одного русского, не считая меня, думал авиастроитель.
Через полгода после Арендта в Крыму случилась еще одна смерть, на этот раз встряхнувшая всю страну — умер император Александр III, так и не оправившийся от железнодорожного крушения. Как бы к нему не относились и не осуждали за консерватизм, для Самохвалова он стал первым в мире монархом, поднявшимся в небо на аэроплане, приказавшим создать первый центр подготовки военлетов и первую авиационно-разведывательную часть РИА.