Аэропланы над Мукденом

С той поры трубой и авиамоделями занимались двое студентов из Техноложки — Ян Кшесинский и Владимир Таубе. Жуковский их научил снимать замеры, добавив важное новшество: к деталям крепились восковыми каплями тонкие красные полоски. Сразу стало заметно, как по крылу поток идет, где ровно, а где с завихрениями. Однажды, замеряя подъемную силу на крутых углах атаки, Янек отметил любопытное явление. За неким максимальным углом атаки полоски на верхней поверхности крыла перестали трепыхаться по ветру. Так был доказан срыв потока при резком кабрировании аппарата, о котором еще Арендт догадывался.
  
Опыты с двигателями Петр в доме не позволил, не хотел, чтобы шум и дым беспокоили больного. После долгих разговоров ему на Путиловском выделили участок. Не многие верили в большое будущее авиации, но потребность в легких и мощных двигателях внутреннего сгорания ни у кого сомнений не вызывала.
Самохвалов, несмотря на летние отпуска, настойчиво просил Менделеева исследовать физико-химические свойства бензина. Беда в том, что в России пока никто не признавал его топливом. Так, химическое средство для чистки жирных пятен. Стало быть, никаких стандартов не было. Выделяемые при перегонке нефти легкие продукты, взрывоопасные и летучие, никто всерьез не воспринимал, котлы топили мазутом и даже сырой нефтью. Успехом пользовался лишь керосин для ламп. Сколько и каких легких фракций можно из нефти извлечь, какова их цена при массовом потреблении — никто не знал.
Великий химик все на свете ухватить не мог. Он много лет занимался углеводородами, но иными, на спиртовой основе. Здесь же надо было выяснять свойства разных бензиновых фракций, испаряемость, теплотворность, способность к сжатию в составе топливно-воздушной смеси и иные, по любимому выражению Дмитрия Ивановича, «характеристические» свойства. Без них дорогостоящие опыты с двигателями оставались непрофессиональным кустарным делом, которое Самохвалов презирал. Максимум, чего Петру удалось добиться — обещания включить исследование нефтепродуктов в университетскую программу на ближайший год.
Между тем из Европы стали приходить известия о новых изобретениях аэропланов, спровоцированные публикацией репортажей и снимков о полетах «Самолета-1» и «Самолета-2». Читая западную прессу, равно как и российские статьи, Самохвалов дивился самонадеянности энтузиастов. Сейчас, подталкивая сразу три программы — по аэродинамике, моторостроению и исследованию топлива, он пытался осмыслить кучу иных проблем. Подбирал материал для обшивки крыла, пытаясь заменить дорогостоящий и сложный в ремонте шелк, доводил конструкцию шасси, безопасного для приземления. Изобретатели-конкуренты, вдохновленные газетным фото, за вечер раздумий выдавали новый «летательный снаряд» и на утро бежали подавать патентную заявку, громко расхваливая свой проект репортерам. Естественно, уровень технической проработанности «снарядов» уступал даже монстроидальному прожекту Можайского.
Совершенно неожиданно в особняке на Васильевском острове объявился собственной персоной грамотный инженер, а не авантюрист.
— Знакомьтесь, Петр Андреевич! Этот молодой человек, гм... простите — ваш ровесник, капитан прославленного парохода «Ада», изволил проведать меня как моряк моряка, — Александр Федорович приподнялся на подушках. — Прошу любить и жаловать, Костович Огнеслав Степанович.
— Наслышан, как же, рад знакомству, — Самохвалов пожал руку серба, напряженно пытаясь вспомнить подробности участия капитана в русско-турецкой войне, о которых газеты в свое время писали взахлеб. В памяти всплыла нашумевшая история получения им русского подданства. — Как-то читал о вас и вот что хотел спросить, если позволите. Вам приписывают фразу: «Я славянин, и за мать всех славян — Россию — готов отдать жизнь!» Столкнувшись с нашей реальностью, как себя чувствуете?
Костович усмехнулся.
— Молод был, любил горячие слова. Касательно вашего вопроса, представьте, добился я успехов приезжаю домой и вижу свою мать — не слишком образованную, не самую красивую и плохо меня понимающую. Она все равно остается моей матерью, как и Россия славянам. Сербия, конечно, православный край, но, поверьте, Австро-Венгерская империя — совсем не славянская страна. В России я себя чувствую как дома, хотя не склонен считать ее идеалом. Один только ваш судебный процесс чего стоит. Здесь каждый может в подобный переплет попасть.
Самохвалов с Можайским переглянулись. Они оценили ответ. Оба были русскими, но не жаловали официозный патриотизм с трескучими лозунгами и верноподданническими поклонами императорскому дому.
Серб думал немного иначе: вы, урожденные российские подданные, не понимаете, каково быть православным в мадьяро-германской империи, где славяне по природе своей — особи второго сорта. Посему для выходца из Балкан российский паспорт есть важная веха в жизни, а не естественное благо по праву рождения.
— Чем сейчас занимаетесь, Огнеслав Степанович? Помню, вы аэроплан строили в те же годы, что и я свой снаряд, потом за аппарат легче воздуха взялись.
— Увы, господа, изобретения мои морские и воздушные денег не принесли. Пришлось заводчиком стать. Произвожу арборит, это фанера многослойная, клеенная. Легкий и прочный материал, для аэропланов и кораблей удобственный весьма.
— Занимательно, — протянул Самохвалов. — Жаль, что воздушные прожекты до конца не доделали.
— Ну, не все пошло прахом. Мотор мой до сих пор на Охтинской судоверфи работает, не хуже паровых, а по размерам куда скромнее.
— Подробнее не изволите рассказать? — насторожился Петр.
— Отчего же. Двигатель с циклом Отто, восемь цилиндров, электрическое зажигание, двести сорок килограмм, восемьдесят лошадиных сил. С 1885 года трудится, больших поломок не было.
Самохвалов застонал, Можайский схватился за голову. Потом все заговорили разом.
— Огнеслав Степанович! Без ножа зарезали! Коли б я знал, что уже тогда в Питере замечательный мотор есть! Мой снаряд с ним аки птица летал бы! — контр-адмирал, несмотря на логику и здравый смысл, отказывался до конца поверить, что его чудо-аппарат не имел ни малейшего шанса подняться в воздух.
— А я столько сил потратил на опыты с четырехтактным двигателем, чуть мастерскую в Минске не взорвал, — возмущался Петр. — Что ж вы все в секрете держали?
— Не я, а Морское министерство. На патент заявку давно подал, но чиновники российские так шустро шевелятся, что мох быстрее растет.
— Прискорбно.
— Зато могу показать его в рабочем состоянии, если интересуетесь. Жаль, Александру Федоровичу променады не предписаны.
Компаньоны сами и просить не смели. Как конструкторы своего мотора они Костовичу прямые соперники. Но того с головой накрыло новое увлечение. Назавтра по дороге до верфи он рассказывал Самохвалову про арборит.
— Что есть фанера, сударь? Лист тонкий древесный, легко гнется и трескается. Представьте ровное сосновое бревно не как волокнистую массу, но бумажный рулон. На специальном станке я разматываю его, полученные листы склеиваются, чтобы волокна шли аккурат в разных направлениях. Лист в четверть дюйма становится жестче, нежели дюймовая доска.
— А вес? Сдается мне, от пропитки клеем дерево тяжелеет. Где масса важна, в авиации опять-таки, ваш арборит не годен.
— Ошибаетесь, милейший! С помощью арборита можно собрать мудреную конструкцию легче деревянной или металлической.
Костович заливался о своих достижениях: арборитовых бочках, сундуках, машиностроительных узлах и даже... казачьих пиках! Он утверждал, что изобретенный им клей-цемент делает изделие стойким к влаге и гниению, посему он — материал будущего. Со временем, пожалуй, само слово «фанера» будет означать не жалкие однослойные полотна, а арборитовый сэндвич.
  
Самохвалов начал понимать, что в повозке рядом с ним сидит такой же энтузиаст, пораженный изобретательской заразой, как и Можайский. От инфекции в первую голову отмирают чувство меры и здравый смысл. Если компаньон Петра, похоже, и на смертном одре будет думать, какой силовой агрегат надо было вставить в его снаряд, чтобы тот взмыл в облака, то Костович собрался заместить фанерой половину известных материалов, на полном серьезе рассуждая о полых фанерных валах для передачи вращательного момента к винту на судах и дирижаблях. Сдерживая улыбку, авиатор представил, как серб предлагает Морскому министерству фанерную броню для крейсеров, стойкую к воде, гниению и снарядам врага.