Сумерки Бога, или Кухонные астронавты

Власть в традиционной патриархально-военной культуре всегда основана на страхе смерти. Ты подчиняешься мне, потому что иначе я тебя убью. Вы платите нам, потому что иначе мы можем убить любого из вас. От века и до последних десятилетий эта формула власти оставалась неизменной, и даже сейчас, смягченная социальным развитием общества и процессами культурной эволюции до формулировок типа «я лишу тебя свободы или средств к существованию», возможность безнаказанно убивать все равно является главным аргументом власти в случае неподчинения.
  
Однако использовать в качестве управленческого инструмента только угрозу убийством, лишением свободы, увольнением, голодом или нищетой невозможно. Вернее, невозможно делать это достаточно долго в исторической перспективе. Но власть в традиционной культуре знает только одну мотивацию – страх, а потому к угрозам, которые выступают в роли пресловутого «кнута» или знаменитого «револьвера» Капоне, добавляется «пряник» и «доброе слово». Так себе пряник, конечно, да и слово не назвать добрым, но уж что есть – это страх перед захватчиками, коварными врагами, которые стремятся нас уничтожить.
Вы платите нам, потому что иначе придут другие. Они убьют мужчин, изнасилуют женщин и угонят детей в рабство. По сути, традиционная патриархальная власть – это тысячелетний рэкет, замешанный частью на насилии, частью на страхе перед еще более кошмарным насилием со стороны чужаков.
Не хотите кормить свою армию – будете кормить чужую.
Что будет, если мирные граждане всех стран откажутся кормить свои армии, в этой формуле не говорится.
Власть в патриархально-военной культуре не существует вне контекста войны. Она живет за ее счет и ею оправдывается. Эта культура отличается чрезвычайной консервативностью, она воспроизводит самое себя, обеспечивая стазис через замкнутую цикличность насилия; мнимая опасность внешней агрессии служит для нее основанием, а сдерживание военных угроз является главным достижением и добродетелью. Социальная нагрузка – дело последних столетий; тысячи лет обходились без таких ухаживаний и сантиментов, как пенсии, здравоохранение или образование – может быть, именно поэтому справляются со всем этим не лучшим образом. Зато преуспевают в другом, и, когда исправно платящие подать граждане справедливо спрашивают, на что эти подати были потрачены и куда делись деньги, им показывают новое супероружие, которое сожжет врагов так быстро, что те и покаяться не успеют. Последний аргумент власти перед лицом людей, которых уже нельзя лишить права голоса: да, мы несовершенны, может быть даже, что и вороваты, даже преступны, но без нас вас бы уже завоевали. Убили бы мужчин, изнасиловали, как водится, женщин и угнали детей в рабство. Будьте признательны и терпите.
Сегодня в открытом информационном пространстве все сложнее убеждать людей в том, что граждане другой страны – фермеры, парикмахеры, инженеры, учителя, юристы и водители грузовиков – спят и видят, как бы перебить всех наших дизайнеров, официантов, коммерческих директоров, менеджеров по продажам, программистов, финансовых аналитиков и плавильщиков, и надругаться над их женами. Если столетия назад всю жизнь сидящий на земле крестьянин мог легко поверить, что за сто верст на севере живут рогатые людоеды; если рабочего или служащего индустриальной эпохи еще можно было впечатлить картинами разложившихся морально заокеанских граждан, то сейчас рисовать образ врага, опираясь исключительно на проекции собственных мрачных фантазий, уже не получится – врага нужно создать, и чем чудовищнее выйдет этот инфернальный голем, тем лучше. Если ослабить над людьми пропагандистский контроль, то они начинают сотрудничать друг с другом, а вовсе не убивать. Еще одна великая тайна и великая ложь любой власти: стоит нам оставить вас без присмотра, как вы тут же глотки друг другу перережете. Нет, как раз наоборот: это вы заставляете людей звереть, чтобы вовлечь в свой патологический мир пассивное большинство. В любой стране, от востока до запада, от юга до севера, где доминирует культура войны, едва только власть почувствует, что слабеет, что вдохнувшие свободы граждане возвращаются к естественному для человека миролюбию и духу сотрудничества; едва только это сотрудничество и взаимодействие оказывается столь простым и результативным, что необходимость стареющей некомпетентной власти с ее докучливым всевидящим оком становится под вопрос – как сразу же запускаются заржавелые, скрипучие механизмы древних страхов и ненависти; тут же отряды придворных пропагандистов бросаются на возбуждение вражды к своим и чужим, да такой, что люди от индуцированной агрессии начинают по ничтожнейшим поводам кидаться друг на друга, на близких и дальних, на жен и детей – да и пускай! Пусть общество будет готово перейти в своем озлоблении все границы того, что называется человечностью; пусть больше будет слетевших с катушек психопатов, пригодятся, когда дойдет до настоящего дела, а то 2 %, пожалуй, может и не хватить. Записные геополитики и стратеги представляют публике новую экзистенциальную угрозу, общего врага, которого следует ненавидеть и которого требуется победить, а для того, конечно, продолжать верить и повиноваться властям, представляющимися в этом случае единственным спасением от поголовного истребления, насилия и вечного рабства.
Информационные коммуникативные технологии из средства общения и объединения превращаются в инструмент нагнетания агрессии и вражды: больше нет тыла, война – в каждом смартфоне, каждый человек подключен к постоянному потоку новостей, отфильтрованных по принципу мировоззрения. Никто не ищет информацию – все ищут подтверждение своим взглядам, и, конечно, находят. Стороны никогда не смогут обсудить общую картину мира – она останется у каждого собственной, и взаимная ненависть в итоге разгоняется до степени необычайной. Люди больше не задумываются, они перестают понимать, что граждане другой страны им не враги, что воюют не люди, а власти; напротив – все ежечасно, если не ежеминутно, получают подтверждение чужих зверств, готовности к зверствам, одобрения зверств, и поэтому любая степень радикализации конфликта представляется в итоге оправданной, и вот уже доведенные до психоза менеджеры по маркетингу, бариста, крановщики и маникюрши, совершенно осатанев, в ярости обещают гражданам другой страны перебить всех мужчин, а заодно и женщин с детьми, ибо ненависть не берет пленных.
Это старинная игра; Лев Толстой больше века назад написал, что «ни один народ не хочет нападать и не нападает на другой, и потому правительства не только не желают мира, но старательно возбуждают ненависть к себе других народов; возбудив же к себе ненависть других народов, а в своем народе патриотизм, правительства уверяют свой народ, что он в опасности и нужно защищаться».
Гражданам снова будет предложена самая древняя в истории человечества сделка: обмен свободы на безопасность. И вот что меня поражает более всего – они вновь на нее согласятся. Бухгалтеры и технологи пищевых производств, сварщики и врачи, рекламщики и экономисты, переводчики и сантехники поверят – при всей свободе коммуникаций, при всей доступности знаний по истории, философии, обществознанию – во врага, который стремится стереть их с лица земли; и поверив – возненавидят не только этого врага, но и всех тех, кто попробует переубедить их, одержимые жаждой скорее быть обманутыми, но ненавидеть, чем знать правду, но вместо того любить.
Паны дерутся, а холопы столетиями не задают вопросов, предпочитая с остервенением драть друг другу чубы.
   
5.
 
Через день после того, как я в разговоре с Егором выдал этакого Толстого, предсказуемо появилась Оксана.
Время подходило к обеду; июльское солнце беспощадно лупило сквозь сизое жаркое марево. Окна были распахнуты в недвижную духоту. Все застыло в оцепенении раскаленного полудня, и только на площадке детского сада звенели голоса ребятишек. Я сидел, по обыкновению, в кухне и читал, когда раздался звонок в дверь.