Помещик (СИ)

— Почему дом заброшен? — спросил я.
— Да уж считай с той войны как никто не живет, барин, — ответил Степан. — После французов-то.
— Каких французов? — о судьбе старого дома в дневнике Сашеньки не было ни слова.
— А как Наполеон в Россию пришёл, так французские дезертиры тут набедокурили, дом чуть не подожгли и жить в нём после них стало нельзя. Вот и перебрались во флигель. Это еще было при вашем деде.
  
Степан показал на одноэтажный дом в стороне от главного здания. Флигель выглядел гораздо лучше — крыша целая, окна не заколочены, вокруг небольшой, но ухоженный садик.
— Там и вы с братьями и родились, — добавил Степан.
Воспоминания Александра всплыли в моей памяти. Дом построил прадед, почти сто лет назад. До 1812 года семья жила в главном доме — богато, широко, по-барски. А потом пришла война, дом и усадьбу «цивилизованные» европейцы разорили. Хозяйство стало приходить в упадок и часть земли пришлось продать.
Семья с тех пор стала жить во флигеле, который изначально строился как гостевой домик.
— Да, я помню. Просто от волнения после того удара… — я многозначительно строго посмотрел на Степана.
Еще во Франции я под страхом смерти запретил ему говорить кому-либо о случившимся в Париже, а оставшийся на шее небольшой след объяснять падением с лошади. С этим как раз хорошо согласовывалось и небольшое моё «торможение» в казалось бы очевидных ситуациях.
Карета остановилась у крыльца флигеля. Я вышел и осмотрелся.
Флигель произвел впечатление очень уютного. Деревянный, обшитый тёсом, с резными наличниками и крылечком. Видно было, что дом регулярно ремонтируют и содержат в порядке. Рядом стояла баня — добротная, срубленная из толстых брёвен.
Из дома вышли слуги — шесть человек. Я их не помнил, но они, видимо, меня узнали и всё дружно поклонились.
— Барин приехали! — воскликнула женщина лет сорока, очевидно, кухарка. — Слава богу, дождались! Я, батюшка, если помните, Пелагея, кухарка, ну и…
— Ну, здравствуйте, — прервал я её. — Как поживаете, как дела в хозяйстве?
То, что подразумевалось под «ну и» совершенно понятно. И лишнее напоминание о теперь уже моих проблемах как-то не очень приятны.
— Да как, барин… — начала было кухарка, но её перебил появившийся из-за угла дома мужчина.
— Добро пожаловать домой, Александр Георгиевич.
Я обернулся и увидел человека лет сорока пяти, среднего роста, но плотного телосложения. Одет он был просто, но добротно — сюртук хорошего сукна, белая рубашка, начищенные сапоги. Лицо умное, глаза внимательные.
— Семён Иванович Макаров, — представился он. — Управляющий вашим имением.
Тот самый Семён Иванович, который прислал письмо в Париж о смерти родителей.
— Очень приятно, — ответил я, пожимая ему руку.
И тут же заметил то, что меня насторожило.
Семён Иванович выглядел слишком хорошо для управляющего почти разорённого имения. Слишком ухоженно и сытно. Его сюртук был дороже моего, сапоги начищены до блеска, а перстень с печаткой на пальце явно стоил немалых денег.
Откуда у наёмного управляющего такое благосостояние? Если имение приносит так мало дохода, что семья живёт во флигеле и влезла в огромные долги, то на что живёт управляющий? И живёт явно не бедно.
«Интересно», — подумал я, стараясь не показать подозрений.
— Семён Иванович, напомните, как долго заведуете нашим хозяйством? — спросил я.
Сашенька после отъезда на учебу в университет в имение носу не казал и подобные вопросы были вполне обоснованы.
— Уже больше пяти лет, Александр Георгиевич, — ответил управляющий. — Ещё покойный батюшка меня нанял, царство ему небесное.
— Я помню. И как дела?
— Дела? — Семён Иванович развёл руками. — Да что толку скрывать, Александр Георгиевич. Плохи дела. Хозяйство в упадке, доходов никаких, долги большие. Вот я и письмо-то вам писал — приезжайте, мол, разбираться.
Говорил он правильно, но что-то в его тоне мне не понравилось. Слишком уж уверенно он держался для человека, который должен отчитываться перед хозяином.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра утром всё обсудим подробно. А сейчас покажите мне дом.
Мы вошли во флигель. Внутри было довольно просторно — несколько комнат, высокие потолки. Мебель старая, но добротная. В гостиной горел камин, создавая уют.
Конечно, удобств в современном понимании не было никаких. Воду носили из колодца, освещение — свечное, отопление — камины. Был теплый нужник с выносным горшком и уборная, находившаяся во дворе.
На кухне рядом со столовой основательная русская печь, которая наверное выполняла ведущую роль в обогреве флигеля. Камины в России это баловство, так для антуражу.
В целом по меркам XIX века дом был вполне приличным. Главное — здесь можно было жить.
— А где я буду спать? — спросил я.
— Располагайтесь лучше в спальне покойного батюшки, барин, — ответила Пелагея. Внутри дома похоже хозяйка она. — Там всё готово, но ежели желаете, то можете и в вашей юношеской.
Батюшкина спальня была небольшой, но уютной комнатой с большой кроватью и шкафом. Окно выходило в сад, откуда доносился запах цветов и трав. Поэтому я решил расположиться в ней.
А в моей бывшей, небольшой, но тёплой комнате, расположенной рядом, я временно устроил Вильяма. Он сегодня будет один служить мне, Степан остался ночевать у матери в деревне.
— Ужин будет готов через час, барин, — сообщила кухарка.
— Хорошо. А пока я хотел бы осмотреть хозяйство.
— Сейчас темнеет, Александр Георгиевич, — заметил Семён Иванович. — Может, лучше утром?
— Нет, сейчас. Хотя бы бегло.
Мы вышли во двор. Хозяйственных построек было немного — конюшня, где стояли три старых лошади, сарай с запасами сена, погреб, ещё несколько сараев поменьше. Поразило полное отсутствие сельхозорудий. Не было даже вил и лопат.
— Коровы, овцы, свиньи есть? — спросил я.
— Немного, но есть. В деревне у крестьян держим. Многое продали ещё при вашем покойном батюшке.
— А земля?
— Господской запашки сто десятин. Да только обрабатывается плохо. Много мужиков на отхожих промыслах, а оставшиеся свои наделы еле-еле осиливают. Хорошо, что хоть оброка хватает подати платить.
Картина вырисовывалась печальная. Имение было фактически разорено. Никакого скота, барину никаких доходов, только долги.
«Хорошо хоть место красивое», — с грустной иронией подумал я.
Мы вернулись в дом. Кухарка накрыла ужин — простую, но вкусную еду. Щи, каша, хлеб, молоко. Ели мы в небольшой столовой при свете свечей.
Семён Иванович сидел со мной столом — видимо, в этом доме он чувствовал себя почти что хозяином. Это тоже было странно. Он человек конечно свободный и вполне может сидеть за одним столом с господами, но надо вообще-то получать на это разрешение.
— Семён Иванович, — сказал я, решив пока пропустить этот косяк, — расскажите подробнее о долгах.
— А что, Александр Георгиевич, рассказывать? — быстро ответил управляющий, видимо каждую секунду ожидая этого вопроса. — Должны мы много. Государственному заемному банку — десять тысяч рублей, это ещё ничего, долг долгосрочный. А вот частных долгов… — он покачал головой. — Ваш покойный батюшка занимал где только мог. Частных долгов тысяч на пятьдесят, а то и больше.
— У кого?
— Да у всех подряд. У соседей-помещиков, у купцов, у ростовщиков. Даже у какого-то еврея в Бердичеве. Везде оставил расписки. Но это только долги вашего батюшки.
— А доходы какие?
— Да по сути, Александр Георгиевич, никаких. Оброк весь уходит на подати и платежи в банк. Крестьяне еле концы с концами сводят, больше с них не выжмешь. Земля у нас скудная, с неё много не получишь, — управляющий покосился на Вильяма, он сразу же распознал кто это. — Вот только на жизнь хватает.
  
Семен Иванович обвел кругом руками, как бы разъясняя, на что содержится дом.
— Лес остается только продавать, его уже начали вырубать.
Я слушал и думал о том, что, возможно, зря вернулся в Россию. Может, лучше было остаться в Париже и искать там какую-нибудь работу?