Помещик (СИ)

Почти сразу же мы нашли большую сумму денег. Степан начал их пересчитывать, а я заинтересовался содержимым большой шкатулки. В ней оказалась пачка писем. Просмотрев два верхних, я понял, что это именно то, что женщина просила сжечь.
Это была её любовная переписка с нашим негодяем управляющим. И там речь шла не только об амурных делах, но и о том, кого и как эта парочка ограбила.
  
Предприимчивая дама на полную катушку использовала служебное положение мужа. Не знаю как это называется сейчас в 19 веке, но в 21 это называется рэкет.
— Ровно двадцать тысяч пятидесяти рублевыми ассигнациями, барин, — Степан пересчитал деньги и дал отчет. — Давайте еще сундук проверим.
Он подошел к сундуку, стоявшему в углу и заглянул внутрь.
— Ба! — воскликнул он. — Да тут же серебро из нашего дома! Вот эта солонка — я её сам чистил! А вот этот подсвечник — он в кабинете у покойного барина стоял! И фамильные украшения вашей матушки, а она все убивалась. Называла себя старой дурой, выжившей из ума и не помнившей куда их положила.
Найденные фамильные ценности, особенно матушкины украшения, потянут не на одну тысячу рублей. Продавать их совсем не обязательно, можно просто заложить на несколько лет и выручить за них очень даже приличную сумму.
Услышав сзади сдавленное мычание, я посадил управляющего и наклонился к нему.
— Веди себя, гнида, правильно, — я достал пистолет, взвел курок и приставил оружие ко лбу управляющего. — Не сомневайся. Пристрелю тебя без колебаний если что.
Я выдернув из-за рта его кляп.
— Ну что, Семён Иванович, поговорим о твоих доходах?
— Каких доходах? — он явно пытался играть роль непонимающего, дрожа и бледнея от страха.
— Да о тех, что позволяют тебе иметь коляску лучше барской, часы дороже господских и костюмы из Парижа.
— Я… я экономлю…
— На чем экономишь? — рявкнул Степан. — На жалованье в сто рублей в год?
Управляющий побледнел ещё больше. Степан тоже достал пистолет и обратился ко мне:
— Барин, разрешили я вышибу ему его паршивые мозги, — Степан тут же похабно и гадко осклабился и ткнул пистолетом управляющему между ног. — Но лучше будет ему вонючие паршивые яйца отстрелить, сначала одно, затем другое.
Семён Иванович окончательно сник. Он затрясся и заплакал.
— Я… я не хотел…
— И что ты хотел? — наседал Степан. — Обокрасть своих хозяев?
— Я думал, они всё равно не узнают…
— Вор! — рявкнул я на Семёна Ивановича. — Ты обычный вор!
— Я не вор! — запротестовал тот. — Я просто… взял на сохранение…
— На сохранение? — засмеялся Степан. — И сохраняешь в доме любовницы или кто она тебе.
Он с силой надавил на пистолет и это было последней каплей добившей управляющего.
— Хорошо, хорошо! — застонал он. — Да, я брал деньги! Да, я продавал вещи! Но не весь же доход крал! Часть отдавал!
— Сколько украл? — потребовал я.
— Не знаю точно… Может, тысяч двадцать за все годы…
— Двадцать тысяч! — ахнул Степан. — Да это же целое состояние!
— Помилуйте! — взмолился Семён Иванович. — У меня семья!
— Надо было думать раньше, — отрезал Степан. — Воров не жалеют.
Семён Иванович зарыдал.
— Я всё расскажу… всё отдам…
— Вот и правильно. А сейчас я забираю украденные у меня деньги и вещи. Письма я отправлю властям, им же сдам и тебя.
Мы погрузили все найденное в нашу карету, запихали в неё негодяя Семена Ивановича и не дожидаясь рассвета, поехали в имение.
Коляску управляющего и найденную оседланную лошадь решили тоже захватить с собой.
Что за хутор мы не знали, Степану неожиданно он был не знаком. Поэтому судьбу лучше не испытывать и побыстрее унести отсюда ноги.
— Барин, — сказал Степан, когда мы подъезжали к Сосновке, — а ведь вы и правда изменились после того случая. Раньше вы бы до такого ни за что не додумались бы.
— Может быть, Степан, — ответил я. — А может быть, просто время пришло взяться за ум.
— А что теперь делать будем? — спросил он.
— Теперь, Степан, мы займёмся настоящим хозяйством. Будем из Сосновки образцовое имение делать. Деньги есть, руки есть, голова на месте. Что ещё нужно?
Карета въехала во двор усадьбы. Я смотрел на свой дом, на сосновый бор вокруг, на реку внизу, и думал о будущем. Двадцать тысяч рублей — это шанс. Шанс начать всё сначала и сделать правильно.
Но сначала надо закончить мерзкую историю с Семеном Ивановичем. Я совершенно не представлял как правильно поступить.
Мысль сдать негодяя напрямую властям, я сразу же отмел. Неизвестно как эту историю воспримет тот же полицеймейстер Калуги. Он, коснись чего, своей властью меня в порошек сотрет.
Поэтому пораскинув умишком, я приказал Степану вооружить деревенских чем можно, выставить вокруг тайные караулы и послал его самого посыльным к дядюшке с просьбой приехать срочнейшим образом.
Алексей Васильевич примчался через четыре часа. Ситуацию он воспринял правильно и крайне серьёзно. Его сопровождало два десятка верховых серьёзно экипированных и вооруженных саблями, ружьями и пистолетами.
Семена Ивановича я поместил в холодный подпол флигеля под охраной среднего брата Степана и Андрея. Ожидая дядюшку, я просмотрел «любовно-бандитскую» переписку бывшего управляющего и к своей огромной радости нашел два письма с описанием ограбления моей семьи.
Эти письма я решил оставить себе, а остальные, если не будет неприятных сюрпризов от дядюшки, отдать ему в придачу к бывшему управляющему.
Алексей Васильевич в кабинет, где я, закончив изучение «вещдоков», перевязывал их тесемкой, влетел стремительно как молодой горячий жеребец.
— Здравствуй, Александр Георгиевич, веди — показывай товар лицом.
«Опаньки, — подумал я. — Лед тронулся, господа судебные заседатели. Дядюшка перешел на имя, отчество. Занятно, однако».
Подойдя к крышке подпола я скомандовал Степану с братом:
— Доставайте.
Вид бывшего управляющего был ужасный. Грязный и голый, я специально приказал его засунуть в подпол в таком виде, увидев, что во время дороги от хутора до Сосновки он немного пришел в себя, Семен Иванович выглядел ужасно.
Лицо от моего удара представляло огромный синяк с полузаплывшими глазами. От манипуляций Степана у него еще один огромный синяк был между ног, а отек заставлял его стоять в раскорячку.
Он с воем хотел упасть в ноги мне и дядюшке, но Степан не дал ему это сделать.
— Стой, гнида ровно, а то еще и жопу тебе сейчас починю.
— Звери вы, однако, Александр Георгиевич. Недаром твой дед в Тайной Канцелярии при Анне Иоанновне начинал служить. Думаю, этот голубчик теперь как соловей на допросе петь будет. Ну, что, Семен, все сам расскажешь, где кого и как ограбил, с кем, — дядюшка сделал акцент на последнем слове. — Смотри, крутить начнешь, опять племянничка приглашу. Он в допросах таких как ты боль-шой специалист.
Бывший управляющий падать в ноги больше не пытался, но тихо заскулил.
— Алексей Васильевич, все как на духу расскажу, на всех покажу.
— Да я и сомневаюсь, — усмехнулся дядюшка. — Ну, что, Александр Георгиевич, отдаешь мне свою добычу?
Я молча кивнул и протянул Алексею Васильевичу пачку писем.
— Здесь голубки о люб-бове своей изъясняются и заодно делишки свои гадкие описывают. Два письма с описанием ограбления нашей семьи я себе оставил.
— Хорошо, тащите его ко мне в карету и отдайте его Герасиму, да скажите ему пусть срам Семену дерюжкой прикроют.
Герасимом звали мужика со шрамом на лице, он со слов Степана был одним из самых доверенных слуг дядюшки.
— А с тобой, Александр Георгиевич, пойдем к тебе в кабинет. Кое о чем еще поговорим.
— Один момент, Алексей Васильевич. Забыл спросить нашего «уважаемого» гостя, а что он делал на вечере у нашего соседа?
  
— Моя матушка и супруга Ивана Петровича родные сестры. Тетушка и порекомендовала меня Нестеровым.
— Понятно. Все ведите негодяя, — скомандовал дядя.
Умница Пелагея принесла любимый напиток Алексея Васильевича и тонко нарезанное какое-то копчённое мясо.