Чиж: рожден, чтобы играть. Авторизованная биография
Передача на ТВ так и не вышла, но практичные телевизионщики вырезали из фонограммы инструментальные куски и стали «подкладывать» их под свои сюжеты. Например, про потери колхозов при уборке картошки.
— Конечно, мы стебались, — говорит Чиж. — Но внутри-то гордость всё равно сидела. Ни фига себе: звучим по телевизору! Небо в алмазах!.. Уже такие радужные перспективы!..
Декабрь 1988: Раскол
Макаревич: «...считают, что “хэви-метал”— это и есть рок, а все остальное — абсолютно никуда не годится!.. Я не понимаю, как можно сознательно ограничивать себя узкими жанровыми рамками. Это все равно, что выбрать из алфавита буквы А, Б и В, а остальное не использовать».
В начале декабря «ГПД» наконец-то удалось найти субсидию на покупку новых инструментов. «Староверов, — вспоминает Светлана Кукина, — пришел в Дзержинский горком комсомола и горько сказал, что “ГПД” нужно выступать на “Интершансе” в Гамбурге, а инструментов нет. В горкоме неожиданно прониклись и посулили ссуду в ошеломляющем размере — 15 тысяч, сроком на год и без процентов. После череды звонков в Питер [52] и выморочных рассуждений, во что все это выльется, счастливым Майку и Быне показали кучу денег, благословили на поездку в Питер и пообещали наличку выслать вслед телеграфом, потому что перед поездом не хватило какой-то подписи на бумагах. На следующий день дзержинским комсомольцам напомнили про землетрясение в Спитаке, и все 15 тысяч отправились в фонд обездоленных».
Парни остались в чужом городе без копейки в кармане. Не помереть с голода и купить обратные билеты удалось только благодаря деньгам, которые Чиж назанимал у своих приятелей-заочников.
— Жили мы все у Андрюхи Великосельского, — рассказывает Чиж. — И нас втроем позвали в гости девчонки: одна была моя сокурсница, вторая ее подруга, они вместе снимали квартиру. Просто посидеть вечером и вина попить...
Именно эта подружка, которая регулярно ездила в фольклорные экспедиции, спела тогда частушку: «Хочу чаю, хочу чаю, чаю кипяченого, / чем женатого любить — так лучше заключенного!»
— Только музыка у нее была совершенно другая, — уточняет Чиж. — Привезла откуда-то из северных сел. А коли на дворе стояла перестройка, я тут же перефразировал: «не мажора я люблю, а политзаключенного». «Мажор» было модное слово, Шевчук его ввел в широкий обиход. Я тут же набросал два четверостишия.
Процесс был продолжен на репетиции учебного оркестра, где Чиж играл на ударных.
— Смотрю партитуру: у меня 64 такта паузы (примерно 5 минут). Вот в этом перерыве между ударами по тарелкам и литаврам я и дописал текст. Мелодия тут же в голову пришла: наши нижегородские частушки, только сыгранные в два раза медленнее. После репетиции говорю: «Ребята, я песню написал!» — сел за фортепиано, спел...
Но былинный сказ о рокере-барабанщике, сосланном КГБ на Колыму, восторга у сокурсников не вызвал: в прогрессивном журнале «Огонек» можно было прочитать «страшилки» и покруче.
— Все фыркнули: «Нет, парень, ты лучше не пой, лучше джаз поиграй, нам приятней будет». Ё-мое, что ж за хрень такая, думаю: «Сенсимилья» — говно, «Хочу чаю» — говно...
Когда Чиж вернулся с сессии, «ГПД» сделала попытку сыграть «Хочу чаю» с ревущими гитарными примочками. Но здоровый народный корень, который сидел в песне, не поддался обработке чужеземным «металлом»: «Минут десять помучились и бросили. Ну нет так нет!»
В Ленинграде, который совсем недавно отметил очередную годовщину революции, Чиж сочинил еще одну песню — «Демонстрация». Это были безжалостно точные зарисовки с натуры:
Менты стоят стеной, ревут оркестры,С трибуны лает бодренькая речь.Все по команде строятся в шеренгиИ по команде начинают петь...Ох, мать твою растак!.. Кто сидит в ЦК?Лигачев-мудак [53], не ходи на двор.Каждый пятый — скот, четвертый — сексот [54],Вот какой он есть, русский рок-н-ролл!..— Вот это как раз был закос под Сашку Чернецкого, — говорит Чиж. — Я тогда ходил с чужим плеером (они еще были редкостью) и не вынимал кассету с его песнями.
Но, вопреки явной злобности текста, Чиж не был так ожесточен, как это может показаться. Его политические взгляды были предельно просты: если хлеб обмазать говном, он всё равно останется хлебом. Точно так же со страной и народом (под «говном» понимался правящий режим). В конце концов, Родина — это не режим, не власть и не правительство.
Буквально через несколько дней Чиж увидел Чернецкого воочию: ленинградский кинорежиссер Сергей Овчаров пригласил харьковчан для работы в комедии «Оно», снимавшейся по мотивам произведений М. Е. Салтыкова-Щедрина. По ходу сюжета они изображали самодеятельный ансамбль, который, репетируя в заводском ДК, исполняет «Россию».
«Ленфильм» поселил рокеров в общаге на окраине города. Вместе с бэндом приехал Саня Гордеев, который разыскал Чижа, и тот активно подключился к режиму их пьянства. На улицу, где уже вовсю мела поземка, парни выходили только за выпивкой. Из соседней комнаты притащили электрогитару вместе с колонкой, и Чиж играл все, что просили, — от битлов до «Мой адрес — Советский Союз» в дикой панковской манере. Общение с харьковчанами приносило ему массу удовольствия. Их дружба крепла просто и естественно.
— Сейчас музыка стала работой, способом заработка, — говорит Чернецкий. — А тогда она была формой существования: все дела, мысли, споры, интересы крутились вокруг нее. Мы больше ничего не умели по жизни, кроме как играть.
Разгул длился до тех пор, пока компания не пропила киношные гонорары, а вслед за тем и все наличные деньги.
— Нас отправляли в Харьков всем миром — лишь бы отправить! — вспоминает Чернецкий. — Там, в Питере, мы очень подружились с Чижом. Телефона в то время у меня не было, и он периодически звонил Климу: «Как вы там, старики?»
Между тем дела у харьковчан складывались сложно. Еще летом в группе случился раскол: оттуда ушли клавишник, ударник и администратор, чтобы создать собственный арт-роковый бэнд «Тройка. Семерка. Туз» («3.7.Т»). Оставшиеся — Чернецкий, Михайленко и Клименко — взяли нового барабанщика Алексея Сечкина и старое название «Разные люди», которое однажды уже принесло им удачу.
* * *По странному совпадению, дзержинская «ГПД» тоже доживала считаные дни. Юбилейный пятидесятый концерт, который был сыгран 23 декабря 1988 года, стал последним в истории группы.
Серьезные разногласия начались после «Рок-периферии», когда «продленщиков» встречали в родном городе как национальных героев: «В Москве все-таки прогремели! Снимки в газетах, статьи, — рассказывал Чиж. — Тут у нашего гитариста звезда во лбу — хлоп и загорелась. И началось: я не хочу играть с этим барабанщиком, меня не устраивает басист, а я вообще чуть ли не Стив Вай и Гарри Мур в одном лице...»
Требование Быни убрать «нерастущего» Баринова натолкнулось на твердую позицию Чижа: совершенству нет предела, и вместо одного музыканта всегда можно найти другого, гораздо круче. Если встать на этот путь, составы можно менять до бесконечности.
— И еще, — говорит Чиж, — можно вспомнить фильм «Место встречи изменить нельзя»: «Потому я тебя, Шарапов, не выдал, что мы вместе под пули ходили и одной шинелькой укрывались...» Еще вот это — нормальная мужская дружба. Коли мы начали все это вместе, так чего ж теперь?..
Конфликты на личном уровне были усилены творческим кризисом. К концу 1988-го парням надоел не только однообразный «металл», от которого ржавели мозги, но и социальная тематика. Подтрунивая сами над собой, они стали называть свой стиль «метилом» — бесцветной и ядовитой субстанцией.