Чиж: рожден, чтобы играть. Авторизованная биография

— Зал был в обмороке, — вспоминает Баринов. — Дым, свет, волосатые дураки пилят «хэви», а тут еще появляются дети!..
Итогом творческих поисков стал диплом жюри «за самую цельную программу».
В апреле ГПД-шники повезли «Будь готов!» на горьковский фестиваль «Рок-88». Накануне они узнали, что на одной сцене с ними выступит гость из Харькова — «Группа Продленного Дня». Это был жестокий удар: свое название «продленщики» считали на редкость оригинальным. (Позже выяснилось, что существуют еще две «ГПД», созданные в Днепропетровске и Новгороде, но не Нижнем, а Великом.)
Так совпало, что в дни фестиваля у Чижа гостил армейский дружок Саша Гордеев, который учился в Харьковском университете. Но ничего конкретного рассказать о своих земляках он не смог: «Вроде бы панки какие-то!..»
Выступление «тезок» из Харькова пришлось на конец концерта. К микрофону вышел худощавый чернявый парень в картузе, латаных джинсах и сапогах. В руке он держал будильник, который вдруг начинал трезвонить.
 
 
Я просыпаюсь каждый день без четверти шесть,
 
я успеваю побриться и иногда поесть,
 
И — на работу, и на работу!.. [40]
 
 
«С первых аккордов зал оказался словно под током, — рассказывала журналист Алла Миневич. — Саша Чернецкий — настоящий волчонок... недоверчивый, настороженный, злой... ссутулился, в пиджаке каком-то лагерном, усмешка ледяная... Людей словно загнали в угол, довели до предела, и они не поют, а просто кровь идет горлом».
— Я тогда на Сашку смотрел как кролик на удава, — говорит Чиж. — Процентов восемьдесят тех, кто видел его выступления, со мной согласятся: наступает мгновенный ступор, и деваться уже некуда. Или ты блюешь, потому что это ненавидишь, либо становишься фанатом раз и навсегда.
  
Знакомьтесь: Чернецкий
 
 
Больной не имеет права на пессимизм.
 
Фридрих Ницше
 
— Моя фамилия определила судьбу, — считает Саша. — Чернец — это странствующий монах, который всю жизнь ходит с 20-килограммовым посохом.
Благополучное детство этих испытаний не предвещало. Он родился 10 января 1966-го в Харькове, в приличной по советским меркам семье. С четвертого класса всерьез увлекся футболом, мечтая о карьере форварда, и первыми его кумирами стали бразилец Пеле и киевский «динамовец» Буряк. Время рок-н-ролла наступило позже.
«У нас был друг семьи — дядя Володя, фанат Высоцкого, — рассказывал Чернецкий в одном из интервью. — Немного актер, немного боксер, немного скалолаз. Бородатый такой, играл на “семиструнке” и пел хриплым голосом. На меня, 16-летнего пацана, Высоцкий произвел огромное впечатление. Сильнейшая поэзия. А мой двоюродный брат приносил Beatles, Deep Purple, Led Zeppelin. Другая музыка, другие аккорды. Когда я полюбил битлов, всё остальное ушло на второй план. Через некоторое время сам начал сочинять песни — меня просто переполняла энергия».
В девятом классе врачи обнаружили у Чернецкого симптомы болезни Бехтерева. Этот же недуг навсегда приковал к постели Николая Островского, автора советского бестселлера «Как закалялась сталь». Когда Чернецкий уже физически не мог играть в футбол, движение заменила музыка: отец сумел достать ему немецкую электрогитару «Musima».
Свою первую группу Саша собрал в 1983 году вместе с двоюродным братом, называлась она «Карбонарии» — это были такие итальянские революционеры. А у нас был тихий протест против существующего порядка — юношеские песни, в которых бурлил поиск правды. На дворе было страшное время — Андропов [41], днем людей на улицах останавливали — «почему не на работе?». Одним словом, как пел Башлачев, «на своем поле как подпольщики».
Не исключено, что «тихий протест» так и остался бы проявлением юношеского максимализма, если бы у Чернецкого к тому времени не появились свои причины ненавидеть «совок». Это случилось, когда он поехал в Полтаву поступать в мединститут. («Я уже был болен, — говорит Саша, — и врачи ничем не могли помочь. Мне хотелось самому докопаться, можно ли избавить человека от страданий».)
 
Перед экзаменами устроили конкурс «Алло, мы ищем таланты», чтобы взять на заметку творчески одаренных абитуриентов. У Сашки была гитара и несколько антивоенных вещей, навеянных советской пропагандой. Но буквально перед ним на сцену вышел человек, которого объявили как местного институтского поэта: «Такой — в очках, пиджачке, с комсомольским значком. И песни — ох**ные! О такой большой любви к комсомолу!.. Меня просто перемкнуло. Я вышел и спел “Мой друг вчера вернулся из Афгана”»:
 
 
Он рассказал мне, как там они два года
 
Дышали смертью на чужой земле,
 
Как поредела первая их рота
 
И как Героя дали старшине...
 
 
Песня взорвалась в зале, как заряд тротила. 1984 год — год самых больших потерь с его 2343 цинковыми гробами — был еще впереди, но слухи о том, что в Афгане всё чаще гибнут наши солдаты, потихоньку просачивались в Союз.
— Никакого «Голоса Америки» я, конечно, не слушал, — говорит Чернецкий. — Просто ко мне заходили школьные друзья, которые служили в Афгане, мы пили водку, и у меня складывалось свое впечатление, что на самом деле там происходит.
Когда Сашка под аплодисменты спустился со сцены, к нему подошел деликатный мужчина, похвалил за песню и попросил переписать слова. На следующий день был экзамен по биологии. Чернецкому поставили «неуд». Не понимая, почему его «завалили», он вернулся домой и поступил в мясо-молочный техникум.
Через полгода, когда полтавская история успела забыться, его неожиданно вызвали в райотдел милиции. В кабинете по-хозяйски расселись двое мужчин. Чернецкому показали тот самый листок с текстом песни: «Рассказывай, что это за друг, назови его фамилию, адрес». Сашка пытался объяснить, что «мой друг» — всего-навсего художественный образ, но ему не верили. В кабинет, подыгрывая чекистам, регулярно вваливался бугай в милицейской форме: «Ну шо? Молчит?.. Дайте его мне!»
— Меня, конечно, не били, но выложили полное досье: «Как же ты мог? У тебя же отец работает в нашей структуре...» А отец у меня был пожарный, служил капитаном в системе МВД. «И мать у тебя простой человек — воспитатель детсада. Что же ты родителей подводишь, не хочешь нам правду рассказать?» Я был полностью подавлен, уничтожен и не знал, как из этой ситуации выкрутиться.
В конце концов Чернецкого заставили написать объяснительную, которая звучала приблизительно так: «Все явления, отраженные в тексте, я придумал. Ничего подобного в действительности не происходило и не происходит».
— В общем, я признался, — говорит Чернецкий, — что вся война в Афганистане придумана лично мной. В чем собственноручно расписался...
Эта история имела свое продолжение, которое не прибавило Чернецкому симпатий к советской тайной полиции.
— Отец к тому времени уволился из пожарной охраны и устраивался на работу в секретный институт. А там был допуск через Москву, через КГБ. И ему отказали. И он не понял почему. У него за время службы не было никаких проступков, и сам он человек честный, никогда не шел против совести. Оказалось — из-за меня. Но отец был даже рад, что эта история никому, кроме него, вреда не принесла. Правда, после этого родители говорили: «Ты бы лучше не пел этих песен...» Мой дед был «врагом народа», много других родственников пострадало. И родители понимали, что надо быть осторожным...
В 1985 году Чернецкий влился в новую группу, которая играла шумный дворовой «heavy metal». Харьковский рокер Сергей «Сэр» Щелкановцев вспоминал: «Это был всего второй концерт “Рок-фаната”, но случилась удивительная вещь: с первой же ноты они так взяли зал за глотку, что ошалевшая толпа чуть было не разобрала площадку на мелкие запчасти. И это была не тупая вакханалия заведенных малолеток — в те времена на концерты в основном ходили вполне взрослые, музыкально подкованные люди... Никто не мог понять, в чем дело, но теперь-то я знаю, что это было, — мы стали свидетелями полевых испытаний Саниной харизмы».