Ювелиръ. 1808 (СИ)
Кулибин окончательно смешался. Гений-самоучка привык к непониманию и снисходительности, а тут вдруг встретил человека, который говорил с ним на одном языке — читал его мысли.
Элен, заметив, что лед тронулся, тут же решила ковать железо, пока горячо:
— Мадам Лавуазье оказыжет честь, консультируя салон по вопросам искусства и науки.
Но мадам Лавуазье ответила уклончиво, не сводя с Кулибина своих проницательных глаз.
— Мадемуазель Элен, я приехала в Россию изучать… диковинки. И этот господин, — она сделала легкий жест в сторону Кулибина, — и его мастерская — самая интересная диковинка из всех, что я пока видела. Я буду приходить. Наблюдать. Возможно, напишу о нем для Парижской Академии. Что до работы… поговорим после того, как они закончат свою машину. Я не имею привычки впрягаться в повозку, которая еще не выехала.
С этими словами она развернулась и направилась к выходу. Но, поравнявшись со мной, замерла. Я пытался уложить в голове случившееся.
— У вас поразительная лаборатория, молодой человек, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только я. — Особенно ваши сплавы. Тот серебряный припой… Я заметила его на швах котла. В нем есть цинк, не так ли? Для текучести.
Ее тихий голос заставил меня встряхнуться.
— Да, мадам. Цинк. Для снижения температуры плавления и улучшения текучести припоя, — ответил я, на автомате.
Она коротко кивнула, на лице промелькнуло профессиональное одобрение.
— Я бы хотела взглянуть на ваши опыты поближе… когда у вас будет время.
Они ушли, оставив за собой тонкий шлейф незнакомых духов. Я проводил их взглядом и обернулся к Кулибину. Тот все еще стоял столбом, машинально почесывая в затылке и глядя вслед удаляющимся дамам. На его суровом лице отражалась целая гамма чувств: изумление и какая-то задумчивая искра, которой я прежде не замечал.
Визит мадам Лавуазье взбудоражил наш ювелирный дом. Весь вечер Кулибин ходил сам не свой, бормоча что-то про «французских умниц» и «Вобана» — похвала из уст ее ученого, очевидно, проняла. Меня же, напротив, этот визит совершенно выбил из колеи. Встреча с человеком из пантеона науки, будто выдернула из глубин сознания прежнего Анатолия Звягинцева, заставив с новой, острой силой ощутить всю абсурдную нереальность моего положения здесь, в 1808 году.
На следующий день, пытаясь отогнать посторонние мысли, мы с головой ушли в работу. Пришла пора воплощать в металле и коже идею Кулибина об армировании рукава. Старик, уверенный в своем методе как никогда, руководил процессом с суровой уверенностью генерала, ведущего в бой последний резерв. Заскрипел наш самодельный станок, собранный из старой самопрялки, и на новый, промасленный кожаный рукав легла первая петля тонкой медной проволоки. По его замыслу, плотная навивка прямо по гладкой коже должна была удержать саму себя за счет силы трения.
Я наблюдал не вмешиваясь. Больше помогал Варваре по залу, иногда общаясь с клиентами. Пусть старик ошибется. Однако чем дольше я смотрел на эту бессмысленную работу, тем сильнее скреблись на душе кошки. Дело было не в его ошибке — в ней-то я не сомневался. А во времени. Мы теряли драгоценное время, утекавшее как песок сквозь пальцы. Ну же, старый хрыч, додумайся быстрее!
Работа, надо признать, шла споро. К полудню уродливый, блестящий медью рукав был готов, выглядя при этом мощно.
— Ну что, счетовод? — нехотя проворчал Кулибин, с плохо скрываемой гордостью оглядывая свое творение. — Поглядим, как твоя водяная кишка теперь плясать будет.
Испытание решили провести на малом давлении. Подключив рукав, мы принялись накачивать воздух, и все взгляды устремились на стрелку манометра.
— Держит! — радостно выдохнул Степан.
Но радость была преждевременной. Проволока и впрямь не лопнула, рукав не разорвало. Однако под давлением, распиравшим кожу изнутри, гладкая медь, не имея надежного сцепления, начала медленно, но неумолимо сползать по скользкой поверхности. Витки сбивались в кучу, образуя на поверхности рукава безобразные вздутия, похожие на грыжу. Через несколько секунд наш мощный «панцирь» превратился в жалкое, перекошенное нечто.
Снова неудача.
На скулах Кулибина заходили желваки. Не говоря ни слова, он стравил давление и, не глядя ни на кого, круто развернулся и ушел в свою кузню. Оттуда почти сразу же донесся яростный, оглушающий грохот молота — старик вымещал досаду на куске раскаленного железа. Он был в ярости. И не скажешь, что у старика столько сил.
Тяжелое молчание повисло в мастерской. Мастера замерли у своих верстаков, боясь издать лишний звук, даже Степан, кажется, перестал дышать. Нужно было срочно что-то предпринять, разрядить эту гнетущую атмосферу, пока он в гневе не наломал дров.
Вечером, дождавшись, когда вымотанный Кулибин немного остыл и вышел из своей кузницы-берлоги, я подошел к нему с альбомом в руках. Ни слова о насосе.
— Иван Петрович, отвлекитесь на минуту. Я тут бьюсь над замком для одной вещицы. Никак не могу придумать, как сделать его и надежным, и незаметным. Может, вы что присоветуете?
Я показал ему эскиз маски снежного барса, заказанной для Императрицы. Он с неохотой принял альбом.
— Варварщина какая-то, — проворчал он, однако палец его уже сам собой обводил хищные линии эскиза. — А крепить как? Обручем? Свалится.
— Вот над этим и бьюсь, — подлил я масла в огонь, делая вид, что полностью озадачен.
Он взял уголек, и мы, склонившись начали спорить, чертить разные варианты креплений. И в пылу этой маленькой инженерной дуэли, в споре о рычажках и пружинах, старик начал оттаивать на глазах.
Наш разговор о маске сработал как предохранительный клапан, стравивший излишки давления. Кулибин отправился спать в почти благодушном настроении. Однако утро не принесло ему забвения, только вернуло к горькой реальности — рукав по-прежнему не работал, и эта проблема вновь стояла перед ним. Мне кажется, что он начал о чем-то догадываться, замечая мою отстраненность к проекту. Может и это добавило ему вредности.
Я как раз проверял чертежи нового сопла, когда он подошел. Без предисловий он бросил на верстак кусок кожи и остро заточенный сапожный нож.
— Придумал, — проворчал он, и в голосе его звенело упрямство человека, отказывающегося признавать поражение. — Скользит — значит, сделаем так, чтоб не скользило.
На коже виднелись частые, неглубокие поперечные надрезы.
— Насечки сделаем. Как на винте резьбу. Проволока ляжет в эти канавки и никуда не денется.
Я скосил глаза на Колибина. Ослаблять материал, который и так работает на пределе прочности? Создавать сотни концентраторов напряжения? Это было глупо. Все равно что надпиливать канат, чтобы он не скользил в руках. Но я промолчал. Он должен был сам дойти до конца этого тупикового пути.
— Здравая мысль, Иван Петрович, — только и сказал я, чувствуя себя немного неловко. — Попробуйте.
Кулибин как-то подозрительно уставился на меня. Кажется точно что-то подозревает. Он схватил материал и ушел задумчиво что-то бубня про себя.
На это самоубийственное предприятие ушло еще полдня. Кропотливая, нудная, монотонная работа, от которой ломило спину и сводило пальцы. Степан, матерясь сквозь зубы, специальным резцом наносил на драгоценный рукав тысячи мелких насечек. Я в этом не принимал участия, хватало дел в зале.
Кулибин и Степа заправили рукав в станок и начали навивку. На этот раз проволока ложилась идеально ровно, с приятным щелчком вставая в подготовленные для нее канавки. Кулибин ходил вокруг, что-то приговаривая. Мне кажется, что он сам не верил, что получится что-то путное. Или ему казалось, что он обманул саму физику.
Второе испытание. На этот раз решили поднять давление чуть больше. На само испытание меня позвали. Я внимательно смотрел на процесс, развернувшийся во внутреннем дворе.
Кулибин дирижировал.
— Качаем!
Солдаты с натугой взялись за рычаги. Рукав держался. Никаких вздутий, как в прошлый раз. Проволока сидела на месте, вгрызшись в кожу, как влитая.