Каторжник (СИ)

— Вы ранены? — поинтересовался я у него.
— Прикладом попало. Пустяки! — выдохнул он.
— Давайте-ка собираться, пока они, чего доброго, не вернулись с подмогой! Пойдемте. Фомич, вставай. Фомич? — кружил вокруг нашего варнака Чурис.
Викентий, как-то резко постаревший, пошевелился на снегу и застонал, прижимая руку к груди. Под ним медленно растекалось по снегу багровое пятно.
  
— Попали. Прямо в грудь! — выдохнул он.
— Черт! — тут же подскочил я.
Пуля попала прямо в грудь, разворотив ее. Быстро стянув с Фомича рубаху и тулуп, я разглядывал его рану. Из которой виднелась застрявшая ткань.
— Терпи, Фомич, сейчас вытащу, — приговаривал я.
Быстро прокалив нож на едва горящем костре, я приступил к операции, дав Фомичу в зубы кусок деревяшки. Он хрипел и дергался, так что Титу пришлось держать. Спустя пару минут я смог поддеть пулю и вытащить ее с куском ткани. Быстро соорудив тампон, я заткнул рану, после чего мы перевязали Фомича. Его положили в дровни, и мы тронулись в путь, не забыв обобрать убитых. С них поимели мы немного, пару тулупов, топоров да сапоги.
Старик был бледен и слаб, но кровь течь перестала, безобразным коричневым пятном растекшись по полотну повязки.
На вторую ночь поднялся ветер. Метель сбила с пути. Мы укрылись в яме у корней кедра. Развели крохотный огонь. Фомич снова начал кашлять. На губах у него выступила кровь. Легкое… кажется, у него пробито легкое. Амба. Не жилец…
Осунувшийся Фомич смотрел и видел в наших глазах свой приговор. Впрочем, он и так уже все знал.
— Что, братцы… Кончаюсь?
— Да не, все идет хорошо. Не боись, оклемаешься! — вымученно-бодрым тоном отвечал я. Фомич понимающе прикрыл века.
— Значит, кончаюсь… Господи, помоги! Тяжко умирать без покаяния…
Я промолчал, не желая продолжать бесполезное вранье.
Фомич какое-то время лежал, медленно шевеля губами, как будто молился. Затем прикрыл глаза, словно собираясь с силами.
— Серебро… — вдруг прохрипел он.
— Что? — не понял я.
— Серебро. Четыре с половиной пуда. Чистое. Под метками на южной стене. От кирпичного склада… в пятнадцати шагах. Не забудьте. Зарыл, ребяты. В Нерчинске, на заводе. Когда бежал, не смог его забрать. Чаю, до сих пор лежит. Место надежное…
— Где?
— Я его… зарыл там… на заводе…
Он закашлялся, кровь выступила на губах, глаза закатились.
Мы переглянулись.
Серебро. Пуды серебра.
Несколько минут Фомич молчал, тяжело, с хрипом вдыхая морозный воздух. Потом вдруг открыл глаза и произнес твердо и внятно, будто на миг собрал последние свои силы:
— Задний двор, за вторым кирпичным складом. Под холодным колоколом, в подине. Под присмотром божьей матери!
Взгляд слезящихся глаз Фомича, бесцельно блуждая между нами, вдруг остановился на мне.
— Если я не выберусь, так откопайте его. Там всем хватит. Христом Богом молю — поставьте свечу, закажите службу, просите поминать меня в молитвах. Мне… Мне более ничего на этом свете не нужно!
— Что? Что ты сказал-то? — забеспокоился Софрон. — Какой божьей матери? О чем энто он гуторит?
Но раненый старик уже впал в забытье.
Утром Фомич не проснулся. Достав инструменты, мы выдолбили в мерзлом грунте неглубокую могилу. Тело старого варнака опустилось в вечную мерзлоту — наверно, оно сохранится тут вечно, как мамонты.
Долго молчали. Потом Изя сказал:
— Ну… что? Поверим? Или мертвым нынче доверять нельзя?
— Нерчинск не шутка, — хмуро заметил Софрон. — Там солдаты.
— А серебро? — спросил я. — Это шанс.
— Что делаем? — хмуро спросил Тит.
Я кивнул.
— Идем в Нерчинск.
Так мы повернули с юга на юго-запад. Назад. Туда, где все начиналось. В самую пасть зверя. Но уже не как овцы — как люди, у которых есть цель и нечего терять.
  
Глава 22
 
Глава 22
Ещё два дня мы шли в сторону Нерчинска, как нам казалось. Стояли ветреные солнечные дни, стало заметно теплее. Вскоре Мы вышли к руслу довольно широкой реки. В ближайшей заимке нам рассказали, что это река Шилка и что, следуя по ее льду, мы через пару дней достигнем города Нерчинск.
Снег на сопках таял, обнажая каменистые склоны, но толстый лёд на реке еще держался. Весна в Забайкалье — девка капризная. То солнцем пригреет, ручьями зазвенит, то вдруг опять морозцем ударит, будто зима одумалась и решила вернуться. Сани со скрежетом ползли по грязно-серому льду, то и дело стали попадаться трещины и полыньи. Успеть бы доехать на санях до Нерчинска, покуда не вскроется лёд! — вот о чём толковали мы друг с другом.
Но, к счастью, все обошлось.
Нерчинск встретил нас холодом и дымом, столбами поднимавшимся от труб приземистых городских домов. Мы обошли город стороной. Как почти все города здесь, Нерчинск ограничен заставами, на которых с нас спросят паспорт или «вид на жительство», которых у нас нет. Спрятались в ночлежке — развалюхе за чертой города. Тут жили всякие непонятные личности: и те, кто скрывался, и те, кому скрываться было не нужно, — их никто и не искал.
Нас тут приняли как родных.
Наша проблема заключалась в том, что мы понятия не имели, где на заводе находится кирпичный склад, да и где сам завод. Нужен был проводник.
Найдя среди местных обитателей пару разговорчивых мужиков, я решил их расспросить.
— На завод как бы попасть? — поинтересовался я.
— На какой такой завод? — уставились на меня с непониманием.
— На нерчинский. Он за заставой или где-то за городом? — продолжил расспрос я.
Мужики недоуменно переглянулись.
— Ты что, паря, шутки шутишь? Нерчинский завод на Нерче. Отсюда, почитай, триста вёрст будет! — хмыкнул один из них себе в бороду. Я в ответ уставился на них.
— Это как это? — попытался я уточнить.
— А так это! — передразнил меня тот, что помоложе, чернявый тип со скуластым восточным лицом.
— Нерчинский завод-то, паря, что, думаешь, в Нерчинске? Ага, держи карман шире! Он на реке Нерче, почти что у границы. Только нечего вам там делать.
— Что? Мы, значит, шли не туда? — возмутился Левицкий.
— Выходит, что так, Владимир Сергеевич! — грустно заметил я.
— А отчего нам таки не надо туда идти? — настырно вылез вперед Изя.
— А чего там теперь делать? Завод закрыт. Народ весь, горнозаводских работников, поверстали в казаки и выслали на Амур, боронить, значит, новую землю нашу, Даурию. Каторжных всех на Кару услали. Пустота там, мерзость запустения.
Мы переглянулись. Делать нечего — надо пилить еще триста вёрст!
Не сделали мы и половины версты, как стало окончательно ясно: сани наши, верой и правдой служившие всю зиму по морозу да снегу, теперь стали обузой. Полозья вязли в раскисшей земле, лошаденки последние силы тратили, вытягивая их из топи. Дальше так нельзя было. Нам дорога лежала на юг, в степи. Окончательно стало ясно: менять надо сани на коней. Пришлось возвращаться.
— Мужики, а где бы нам коней добыть заместо саней? — вернулся я к парочке разговорчивых.
— Это вам к амбарщику надо! — охотно отвечал чернявый. — Давай покажу!
Поскольку попасть в город мы не могли, пришлось ждать в кабаке у дороги. Мы сидели около часу, потягивая мутный, но крепкий чай, когда наконец чернобородый тип вернулся в сопровождении миниатюрного китайчонка в стёганом серо-зеленом халате.
— Во-от, этот нехристь вас отведет куда надо, — указал он на китайца.
Тот улыбнулся во всё свое плоское лицо и махнул рукой, приглашая следовать за ним. Очень скоро оказалось, что по-русски он ни бельмеса, только улыбается и машет, показывая путь. Впрочем, нам того и надо было.
  
Проехали мы так версты три, и наконец улыбчивый китайчонок привел нас к стойбищу торговца. Неказистая юрта, рядом навес, под которым сложен всякий товар: шкуры тарбаганов, кирпичный чай, старательские инструменты. Пристроили наши сани рядом, под тем же навесом. Две штуки, ладно сбитые, крепкие сибирские дровни, хоть и потертые долгой дорогой.