Подлинные мемуары поручика Ржевского

Она: Нет. Скорее, получил взятку от аптечного управления, чтобы хоть куда-то сбыть такую дрянь. Подобными пилюлями пользуются лишь несовершеннолетние девчонки, которые еще не научились бояться за свое здоровье.
Он: Предельно ясно. Твои сокровища стоят моих.
Она: Ну да! Ты богач. Целую пару белья положили. А те, кто собирал меня, сочли это излишеством. Решили, что если придется постирать то, что на мне, я смогу обойтись и верхней одеждой.
  
Он: Остается утешаться тем, что возможности стирки в ближайшем обозримом будущем не предвидится.
Она: Да, хотя обозримое будущее у нас коротковато. Я его представляю минут на пять. Дальше в таком положении либо ты не высидишь, либо я не высижу.
Он: Тебе не кажется, что следовало бы уйти отсюда?
Она: Ты еще веришь в волшебные страны?
Он: Если бы верил, не оказался бы здесь.
Она: Тогда давай считать, что мы уже ушли и находимся в другом точно таком же месте.
Он: Ты хорошо находишь оптимальные решения. И вообще ты чем-то необычна, но не могу понять — чем?
Она: Как ты можешь это понять, если готовился следить за обычными и разбираться в обычных?
Он: Не пойму, чем ты от них отличаешься — излишней добротой или излишней жесткостью?
Она: Когда их видишь, изучаешь, следишь, появляется потребность отличаться. Чем — не играет роли. Защитная реакция организма. Хотя, наверное, это плохо. На этом можно погореть.
Он: Плохо или нет — трудно судить. С одной стороны действительно, это могут заметить. А с другой стороны, что будет, если не отличаться? Потеряешься в толпе. И сам не заметишь, как побежишь вместе со всеми ловить шпионов.
Она: Думаешь, я не ловила? Еще как ловила! С каким трудом специальную литературу доставала, штудировала в свободное время, ночами…
Он: И неужели поймала кого-нибудь?
Она: Если бы поймала, не находилась сейчас с тобой в этом месте.
Он: Зато теоретически, наверное, сколько раз ловила? Саму себя, да?
Она: Любые теории в первую очередь примеряются к себе.
Он: Как считаешь, выкладки тех, кто сейчас ловит нас, совпадают с твоими тогдашними?
Она: Вряд ли. Ведь и они, по твоей схеме, ловят самих себя, а меня физически тянет от них отличаться.
Он: А когда ловила, ты представляла себя такую, как сейчас?
Она: Уж конечно, нет. Наверное, и ты представлял ремесло шпиона иначе. Небось, видел себя не в таком месте, не в такой одежде и не с таким пистолетом — правда, кто знает, вдруг он настоящий? Видел себя курящим не такие сигареты и общающимся не на таком одеяле не с такими женщинами…
Он: Хочешь, поделюсь наблюдениями? Все женщины абсолютно уверены в своей правоте. Но когда они решают, что умеют читать чужие мысли, процент попаданий очень невелик.
Она: В данном случае промахнуться куда труднее, чем из твоего пистолета, настоящий он или игрушечный. Неужели, думая о будущем, ты представлял рядом меня, а не рекламную девицу в полтора раза моложе?
Он: Если и так, то что? По-моему, мечты — нормальное свойство здорового организма.
Она: Не только свойство, но и потребность. Такая же нормальная, как потребность отличаться от неприятного.
Он: Согласен. Естественны все потребности, которые нельзя не удовлетворять.
Она: Что, какую-нибудь испытываешь? Мне отвернуться?
Он: Отворачиваться не обязательно, потому что это потребность в молитве.
Она: Я никогда не причисляла ее к остальным.
Он: Почему? Разве она не столь же естественна, как другие потребности — дышать, есть, пить?
Она: Не продолжай, а то все испортишь.
Он: Не продолжу. Я сказал достаточно.
Она: Разве в этом месте есть, чему молиться? Неужели тут может быть хоть что-то святое или священное?
Он: Это всегда есть. Например здесь — ты.
Она: Чем же я заслужила подобную честь?
Он: Просто своим существованием сейчас в этом месте.
Она: В какое же божество ты меня прочишь? На роль богини любви я, пожалуй, уже не гожусь. В богини домашнего очага меня не возьмут по анкетным данным, а в богини разума — по определению. Разумный в шпионы не пойдет.
Он: Божество всегда одно, только проявления разные. Оно во всем. А в том, что сильнее и совершеннее, его сконцентрировано больше.
Она: Поэтому для людей такой предмет и олицетворяет само божество?
Он: Я думаю, да. Сначала они выбирали для молитвы самое могучее дерево. Потом научились делать статуи и стали молиться статуям. Потом научились сооружать храмы и начали молиться там, потому что храмы были в их мире самым совершенным. А сейчас в этом месте самое совершенное — ты, вот я и молюсь тебе.
Она: То есть, невелика заслуга. А я, признаться, о себе невесть что подумала. Начала искать внешние признаки.
Он: Разве их нет? Вспомни, сам облик босоногой женщины несет в себе какую-то святость, какую-то ритуальность.
Она: Не только босоногой. Ты забыл, что я сейчас совершенно раздета, а все, что на мне — лишь поле для твоей фантазии.
Он: Тем более.
Она: И что, я должна принять какую-нибудь позу? Будды, Христа или, может, Венеры Милосской? Или ты собираешься молиться не всей мне, а одному из моих органов — наиболее совершенному с твоей точки зрения?
Он: Нет, я молюсь тебе. И не надо никаких поз. Ты здесь, и этого достаточно.
Она: И о чем же ты молишься?
Он: Не знаю. Обо всем, что накопилось на душе.
Она: Значит, ты серьезно? Извини. Я думала, что ты просто заигрываешь и искала, как поэффектнее тебя отшить, потому что для сексуальных игр у меня неподходящее настроение.
Он: У меня тоже.
Она: Я, наверное, мешаю тебе сосредоточиться?
Он: Не мешаешь. Я привык молиться не словами. Открываешь душу Божеству, и это помогает. Что-то приходит в порядок, а иногда даже исполняются желания.
Она: Представляю. Но я никогда так не молилась.
Он: Молилась, только сама не замечала. Когда от страха кричала “мама”, то мама была для тебя олицетворением Божества. Или очень хотела, чтобы обстоятельства сложились хорошо, а не складывались плохо, и твоя душа просила этого.
Она: Или натворила гадостей и хотела их забыть.
Он: И забываешь. Твоя душа истекает молитвой, и Божество прощает тебя.
Она: Знаешь, я ведь сама себя окрестила. Был момент, когда потребность в молитве оказалась особенно сильной, я и пошла в храм. Но там была очередь, и все дети — и младенцы, и подростки. Мне представилось, как будет выглядеть в этой очереди взрослая раздетая тетя, и как подростки будут много вечеров ее вспоминать. Почему-то не захотелось становиться заочной любовницей целого выводка детворы — и я просто стала заучивать обряд наизусть. А вечером поехала в лес, нашла озерцо и все сделала сама. Так и не знаю, кто я теперь — христианка или язычница?
Он: А ты что-нибудь чувствовала?
Она: Чувствовала. Только мое крещение действовало не очень религиозно. Луна, лес, трава лижет ноги, мокрые листья гладят кожу, темная яма с водой и пугает, и затягивает. Не знаю насчет таинств, но возбуждает очень сильно. Одним словом, мужика хотелось. Ты мне веришь?
Он: Верю.
Она: А почему ушел в себя? О чем задумался?
Он: Вспоминаю. Я сам был однажды настоящим язычником.
Она: Расскажи.
Он: Я этого никогда не рассказываю. Боюсь, что неправильно поймешь.
Она: Все равно делать нечего. Да и какая разница, как пойму? Я не жена, не сбегу.
Он: Мы раскапывали древний храм и нашли идола. Сейчас-то мы с тобой инструкций ждем, а тогда все как-то само, безо всяких инструкций началось. То ли идол своим видом подействовал, то ли атмосфера вокруг него была особенная. Сначала на радостях пьяные плясали, какие-то непристойные пляски сами собой рождались. А потом кто-то предложил жертву принести. Конечно, в шутку, а восприняли почему-то всерьез. У нас практикантка была — тихая, забитая, а тут вдруг смущенно так сама предложила себя в жертву.
  
Она: Неужто принесли?
Он: Да. Оказалось, что эта девица с детства увлекалась всякими экзотическими обрядами. Ее и не замечал-то раньше никто, а тут вся преобразилась, загорелась, ну и нас своим энтузиазмом заразила. Больше всего переживала, что уникальная возможность застала ее врасплох и приходится импровизировать. Как готовилась! Гнула из проволоки браслеты для рук и ног, красила соски губной помадой, рисовала на себе орнаменты. Легла примерно так же, как ты сейчас…