Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)

Вдову поддерживал под локоть высокий полный молодой человек с очень знакомым лицом.
«Это же сын Иннокентия Порфирьевича! – вдруг понял Саша. – А та молодая дама, – с кружевным платочком в руке? Его жена? Нет, рядом с ней другой мужчина… Дочь?»
Полковник Седых никогда не рассказывал ему о своих детях…
«Его дети старше меня, – никак не укладывалось в мозгу. – Но он же был мне другом! Или не был? Может быть, это просто опека старшего над младшим…»
  
Видимо, процедура подходила к концу – молодой человек никогда не был на похоронах такого калибра. Люди – так и хотелось назвать их «гостями» – поочередно подходили к гробу, прикасались к крышке, которую так и не подняли, а затем сразу переходили к безутешной вдове. Все это – спокойно, деловито, не забывая придерживать цилиндры и котелки, шляпки и вуали, которые так и норовил сорвать беснующийся декабрьский ветер.
«Наверняка половина из них – медики. Привыкли к виду смерти настолько, что она стала для них рутиной…»
Настала и Сашина очередь. Он ждал этого и боялся. Хотелось попрощаться с другом не так сухо, как остальные, но проявление чувств боевым офицером выглядело бы нелепым, и он, как и все, прикоснулся к гладкому ледяному дереву подушечками пальцев, мимолетно ощутив, как оно словно бы на мгновение потеплело. Будто Иннокентий Порфирьевич дарил ему последнее рукопожатие…
Наверное, гроб был установлен на каком‑то механическом приспособлении – кладбище, где предстояло упокоиться полковнику, принадлежало к числу лучших в Первопрестольной, – поэтому его не опускали в зев могилы вручную. Он плавно поплыл вниз, будто океанский лайнер, отходящий от причала… Несколько секунд – и вот он уже скрылся из глаз, и лишь слышен стук глиняных комьев, которые, по традиции, бросали в могилу прощающиеся, прежде чем за дело возьмутся профессионалы лопаты.
Охряный комок, отправившийся следом за остальными, был ледяным, просто обжигал ладонь, но Саша не чувствовал холода.
В сердце зияла пустота…
 17 
Саша сошел на перрон Николаевского вокзала и огляделся.
Санкт‑Петербург встретил его обычной вокзальной суетой. Бежали куда‑то, сталкиваясь плечами, многочисленными баулами и переругиваясь, пассажиры и носильщики, шныряли в толпе подозрительные личности, ледоколами раздвигали людское скопление важные городовые в алых фуражках и блестящих от дождя форменных плащах… Столица жила, не обращая внимания на крошечную деталь – одну из многочисленных шестеренок ее гигантского механизма, соскочившую с оси и теперь беспомощно болтающуюся в мешанине точно таких же, исправно вращающихся каждая в свою сторону со строго заданной скоростью. Колеблющуюся в неустойчивом равновесии, прежде чем окончательно упасть на самое дно, чтобы затихнуть там, в завалах ржавой коросты и сотен товарок‑неудачниц, сбившихся с ритма раньше.
Невыносимо было трястись в поезде восемь часов, но он физически не смог вернуться в нутро летающего морга, который, как ему казалось, пропах мертвечиной насквозь. И не было никакой разницы, что это был совсем не тот «Пересвет», который доставил свой скорбный груз в Ашгабат. И даже не тот его близнец, что донес двух пассажиров – живого и мертвого, затерявшихся среди тонн груза, до Москвы. Александру и пассажирский самолет казался сейчас ладьей Харона, поэтому он предпочел более медленный, но меньше напоминающий о Вечности транспорт.
За всю дорогу он не сомкнул глаз, и сейчас смутное желание, которое двигало им в Кабуле, выкристаллизировалось в твердое намерение. Он решил расстаться с военной карьерой окончательно и, имея на то самые веские основания, не желал откладывать дело в долгий ящик.
«Дома подождут немного, – думал он про себя, направляясь к знакомой стоянке такси на углу Литейного. – Сначала – дело. Заеду в штаб, напишу прошение… Много времени это не займет. А уж потом – в родные пенаты. Хоть и не со щитом, но и не на щите… Живут же сотни миллионов человек в Империи мирным трудом? Ну не вышло из меня ее защитника, так что же – пулю в лоб? В петлю лезть?.. Отец и дед, конечно, будут против, но матушка поймет… А что? Поступлю будущим летом в университет, посватаюсь к Матильде фон Штильдорф – знаю, что чуть ли не с пеленок в меня влюблена… Буду служить где‑нибудь по путейской части или учить детишек географии, растить собственных отпрысков, как две капли воды похожих на рыжую Мотьку в детстве, вспоминать на досуге о приключениях молодости… Глядишь – мемуары настрочу да и тисну в каком‑нибудь издательстве за хорошие деньги. Прославлюсь даже, может быть, на старости лет…»
Суета и толкотня перрона осталась позади, и теперь он шел по залу ожидания – сонному царству, населенному терпеливо ожидавшими своего поезда людьми. Чемоданы и сумки, шляпные коробки и баулы здесь были перемешаны с рогожными мешками и закутанными рваной полиэтиленовой пленкой тюками, а аромат французских духов и гаванских сигар мирно соседствовал с ядреной вонью полгода не стиранных портянок и свирепого самосада, способного выбить слезу даже у привычного ко всем на свете «амбре» золотаря. Попадая в зону отчуждения, люди самого разного чина и состояния становились братьями, далекими от сословных предрассудков и условностей. Пятилетняя дочурка спешащего за тридевять земель за лучшей долей хлебопашца здесь играла на грязном полу с опрятным сыночком чиновника, дремлющего на скамейке бок о бок с закутанным в полосатый халат азиатом, а православный батюшка в теплом пальто поверх дорожной рясы беседовал о чем‑то далеком от возвышенных материй с типичным местечковым ребе с длинными пейсами, свисающими из‑под широкополой фетровой шляпы на густо присыпанный перхотью воротник… И укоризненно глядел на весь остальной мир молодой безногий нищий с огромными небесно‑голубыми глазами на строгом иконописном лице.
Александр споткнулся взглядом о новенький Георгиевский крестик, сияющий на груди инвалида, и принялся шарить по карманам в поисках мелочи. Шарить безнадежно, с раскаяньем понимая, что за всеми треволнениями своего отнюдь не триумфального возвращения так и не успел обменять генеральский чек на наличные, имеющие хождение на территории Российской империи. Те же несколько завалявшихся в карманах афганских монет и пара мелких купюр, к тому же вышедших из обращения, согласно указу его величества Ибрагим‑Шаха, совсем не обрадуют бывшего солдата. Такого же бывшего, как и он сам…
А солдат грустно следил за молоденьким, болезненного вида офицером и ни на что не рассчитывал, отлично понимая, откуда сейчас, посреди царящего в Империи мира, возвращаются такие вот офицеры и солдаты с нерусским загаром на лицах, зябко кутающиеся в ставшие непривычными под чужим солнцем шинели. С крестами и медалями на груди и карманами, в которых гуляет ветер…
– Прости, брат, – только и смог ответить Саша на этот взгляд и, втянув голову в плечи, словно в спину ему вот‑вот должен был грянуть выстрел, поспешил дальше.
До двери на улицу оставалась всего лишь пара шагов, как кто‑то бесцеремонно толкнул его в бок.
– Обронили что‑то, ваше благородие, – буркнул краснолицый, похожий на мастерового парень лет тридцати, суя в руку недоумевающему поручику какой‑то бумажный сверток. – Негоже в таком месте ворон‑то ловить…
Недоумевающий офицер автоматически принял предмет.
– Позвольте, но я ничего…
Но неведомый доброхот уже скрылся за спинами бесцельно блуждающих по залу, словно привидения, сонных пассажиров и растворился без следа. Ничего не оставалось, как развернуть плотную желтоватую бумагу, скрывающую внутри какой‑то твердый, хрупкий на ощупь комочек.
  
«Что это за…»
Бумага оказалась запиской. Всего несколько строк, написанных по‑русски красивым, непривычным почерком, в котором согласные были крупны и четки, а гласные – напротив – словно просяные зернышки, мелки и невнятны. В целом письмо живо напомнило Александру вычурную арабскую вязь, еще вчера виденную на каждом шагу. От волнения он поначалу не смог вникнуть в смысл, но быстро справился с собой: