Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Британский шпион, – добавил он, но снова не добился никакой реакции. – Вам это неинтересно?
– С чего вы это взяли? – Александр чувствовал, что если он сейчас закроет глаза, то свалится в сон. Или в обморок, что, при его состоянии, было одним и тем же.
– Хороший вопрос! – обрадовался Кавелин. – Во‑первых, – принялся он загибать пальцы, – само ваше появление здесь. Согласитесь, что добровольно совать голову под пули желающих немного…
– Перед вами один из них, – криво улыбнулся поручик.
– Он еще смеется! Ладно. Во‑вторых, вы тут же влипли в историю с самоубийством Кобылкина.
– Там вместе со мной было еще более полусотни человек.
– Может быть, может быть… А убийство Зацкера?
– Это же было самоубийство.
– Убийство, убийство… Убили, конечно, не вы – все тщательно проверено, но… Конечно, мы сделали все запросы по месту вашей бывшей службы, в училище и так далее… Но что прикажете делать? Резиденты такой мощной спецслужбы на редкость изворотливы. Добавьте сюда ваше экстравагантное прибытие в Кабул… Не возражайте, не возражайте! – замахал жандарм руками на не думающего даже возражать Бежецкого. – Весьма экстравагантное! А письма из дому, которые вы даже не собирались получать? Поверьте, подозрения были более чем мотивированны.
– И вы сочли их достаточными, чтобы отправить меня на верную смерть? Что бы она доказала?
– Но вы же живы? Зато авианалет доказал вашу полную невиновность, поскольку британцы ни в коем случае не стали бы подвергать опасности жизнь своего агента.
– А не будь его?
– Тогда мы с вами встретились бы в другом месте и беседовали по‑другому. Дело в том, что налета просто не могло не быть – слишком лакомый кусочек для англичан наши тайные поставки в Афганистан. Они уже и раструбили на весь свет о нашем вероломстве. Хотите почитать?
Он вынул из кармана сложенную газету и помахал перед Сашиным носом. Тот успел лишь понять, что газета напечатана на английском языке.
– Наши дипломаты, конечно, разбили их сенсацию вдребезги, но… Это ваше алиби, Бежецкий.
– А четверо убитых и один раненый?
– Увы, это неизбежные потери, – пожал плечами Кавелин. – К тому же трое погибших – афганцы. Пусть они сами разбираются. А из наших пал лишь Насыров. Жаль, конечно, но… Он честно выполнил свой солдатский долг. Родственники получат компенсацию, а его прах будет с почестями доставлен на родину.
– В гробу с наркотиками?
– С какими наркотиками? – не понял жандарм. – Вы, наверное, устали, Бежецкий. Я распоряжусь, и вас доставят домой на моем автомобиле.
– Нет уж, – поднялся на ноги Саша. – Я как‑нибудь сам. Своим ходом.
– Ну, как знаете.
– Вы что‑то говорили про письма.
– Их привезут вам на квартиру. Извините, вскрытыми, конечно. Служба такая.
Александр повернулся и направился к двери, слыша вслед:
– Надеюсь, поручик, вы будете благоразумны и не станете трезвонить о нашем разговоре на каждом углу? В вашем «клубе» – особенно…
Саша постарался хлопнуть дверью особенно сильно.
* * *
«Какая же я свинья, право… Совсем забыл…»
Саша, плотно прикрыв окно и затеплив керосиновую лампу – с электричеством после взрыва на электростанции было совсем плохо, а восстановительные работы шли медленно, да и снайперы не дремали, – по третьему разу читал и перечитывал матушкины письма, проклиная себя за легкомыслие и забывчивость. Ему‑то что – втянулся в военную жизнь, привык, а ей‑то там каково?
«Милый мой сыночек, жду не дождусь от тебя весточки…»
«Сегодня же напишу, – дал зарок молодой человек. – Напишу и отправлю…»
Он со стыдом вспомнил, что даже не знает, как ему отправить письмо: обычной почтой или через посольство. Не хотелось, чтобы конверт вскрывали липкие жандармские пальцы, щедро вымарывали черным неподходящие, по мнению цензора, строки…
«Надо будет спросить Иннокентия Порфирьевича, – подумал он, но в памяти всплыло их натянутое расставание в госпитале, и в душе колыхнулось раскаяние. – И извиниться заодно».
Он сложил письма в пухлую стопку и подровнял. Надо было сложить куда‑то, но куда? За долгие месяцы он толком так и не обзавелся обстановкой. Да и много ли вещей у строевого офицера? Одежда, полка с книгами, разные мелочи… Взгляд упал на купленный еще вместе с Еланцевым кальян. Или как его там… чилим. Так ни разу и не раскуренный, лишь покрывшийся пылью…
На столе оставалось еще одно письмо, тоже вскрытое бдительным цензором, как и остальные, но так и не развернутое адресатом. От одного взгляда на летящий почерк, которым конверт был подписан, у Саши сжималось сердце. Сколько раз он бережно вскрывал такие же конверты, вдыхал легкий аромат, хранимый бумагой…
Не удержавшись, он и сейчас поднес конверт к лицу. Показалось ему или нет, но тонкий, едва уловимый аромат знакомых духов сохранился и сейчас, волнуя, будоража кровь.
«Что я теряю? – подумал он. – Почему я боюсь развернуть листочек? Почему? А вот возьму и прочту!»
Но знал, что не развернет и не прочтет. К чему будить призраки прошлого?
Рука, поднесшая к лампе письмо, слегка дрожала, но не отдернулась даже тогда, когда соломенно‑желтое пламя с голубой каймой коснулось пальцев. Боль была сладка, как щемящая сердце светлая грусть.
Так и не прочитанная весточка из прошлого рассыпалась невесомым пеплом, но даже после этого в комнате продолжал витать чуть заметный аромат духов.
Аромат умершей любви…
* * *
– Поручик, – прапорщик Деревянко был удивлен, если не сказать большего, – к вам гость.
– Зовите, – буркнул поручик, спуская босые ноги с кровати на пол: уснул он уже под утро, несмотря на усталость, и проспал, судя по часам, не сутки, как намеревался, а всего ничего. – Хотя постойте. Там, случайно, не дама? А то я, понимаете…
– Да нет, мужчина… – окинул критическим взглядом соседа с ног до головы Матвей Опанасович. – Но накинуть что‑нибудь на ваше, хм‑м… исподнее, Саша, рекомендую.
Когда минуту спустя в дверь требовательно постучали, молодой человек выглядел прилично. Даже очень. Хотя парадный мундир не надевался с Пасхи и был, мягко говоря, не готов к выходу.
«Да и черт с ним, – досадливо подумал Александр, безуспешно пытаясь разгладить ладонью упрямую складку. – Что там за гость такой, что я перед ним должен быть наглаженным и прилизанным? Обойдется…»
– Войдите!
– Добрый день, – приветствовал его вошедший: высокий худощавый офицер королевской гвардии – алый короткий мундир, обшитый галуном наподобие гусарского, белая меховая шапка с пышным султаном (в такую‑то жару!), синие с золотом рейтузы, лаковые сапоги.
– День добрый… – ответил Саша настороженно, пытаясь понять, чем же ему знакомо лицо афганца.
– Не узнаете? – знакомо улыбнулся офицер, снимая свой головной убор и водружая его на тумбочку у входа. – Оно и понятно… Виделись‑то мы всего несколько минут.
– Вы?…
– Ну да, это я. Поздравляю вас, поручик, выбраться живым из такой передряги…
– Так вы – не перс?
– Ну вы же не афганец, хотя и были облачены в капитанский мундир пехоты Его Величества. Кстати, разрешите представиться – Фархад Али Джафар, джегтурэн[70] королевской гвардии, личный адъютант его королевского высочества принца Махмуд‑Хана.
– Э‑э‑э…
– О! О вас, Александр Павлович, я знаю все, можете не представляться. «La noblesse oblige»,[71] как говорили древние. Можете, кстати, называть меня просто Федором Алексеевичем. Так меня звали друзья в Ташкентском пехотном Его Императорского Величества Алексея Второго училище. Которое я, как и вы Николаевское, закончил с отличием.
– Так почему же вы не в гвардии?
– Почему не в гвардии? Как раз в гвардии.
– Ну и чему же обязан?…
– Александр Павлович, – принял официальный вид гвардеец. – Я уполномочен пригласить вас во дворец Его Высочества.