Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Хочу домой… – скрипнул зубами раненый. – Не здесь…
Машину трясло по ухабам, а на полу ее корчился в смертной муке человек, не желая отпускать без покаяния свою душу, рвущуюся из его тела на волю…
2
«Что он хотел сказать мне? – думал Саша, уставившись в неразличимый в темноте потолок, валяясь без сна на койке. – Что за отрава в ящиках? Почему вместо солдат? Ерунда какая‑то…»
Сон подкрался уже под утро, и во сне этом поручик в одиночку вытаскивал из кузова грузовика огромный, крашенный зеленой краской ящик, наподобие тех, в которые пакуются цинки с патронами. Рядом, шагах в пяти, стояла целая толпа, молча наблюдающая за потугами офицера, но никто даже не сделал попытки помочь выбивающемуся из сил человеку. А он и не просил о помощи, твердо зная, что эти помочь ему не могут ничем. Почему не могут? Разве может чем‑нибудь помочь живому мертвый?
Да, все, кто наблюдал за странной разгрузкой, были мертвы. Вон, третий справа – поручик Еланцев. С двумя целыми руками и двумя ногами, облаченный в никогда не виданный на нем парадный пехотный мундир. А рядом с ним, ничуть не стесняясь столь близкого соседства с «его благородием», – рядовой Семенов, как всегда, в расстегнутом на груди камуфляже. И еще знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые лица…
Ящик наконец грохнулся оземь, крышка слетела сама собой, и под ней действительно обнаружились две цинковых коробки с белыми трафаретными надписями на оливково‑зеленой блестящей поверхности. Не зная, зачем он это делает, Саша вспорол крышку одной из них штык‑ножом, неизвестно откуда взявшимся в руке, но вместо аккуратных патронных пачек, тесно набитых в жестяное нутро, увидел лишь небрежно набросанные газетные свертки, содержащие что‑то вроде табака.
Вторая «цинка», больше походящая размерами на гроб (даже непонятно, как она влезла в ящик!), поддавалась с трудом. Бежецкий весь вспотел, пиля ножом, непонятным образом трансформировавшимся из штыка в обычный столовый, неподатливую жесть. Когда же он двумя руками с трудом отогнул зазубренный край, взгляду открылось лицо покойного Селейко, внимательно глядящего на него темными от огромного, во всю радужку, зрачка глазами.
«Откуда он тут?» – Александр попытался закрыть гроб, но мертвый унтер изнутри уперся в крышку неожиданно сильными руками и легко преодолел сопротивление офицера.
«Я домой хочу… – пробулькал окровавленным ртом покойник. – А тут отрава… Душно мне…»
Вместо подушки, под головой покойника лежали все те же свертки и целлофановые пакеты с чем‑то белым…
Саша подскочил на постели и долго не мог унять расходившееся сердце. Душная темнота стискивала его в своем кулаке, по лицу и спине ручейками катился пот, простыня оказалась скрученной в жгут и противно мокрой.
«Приснится же такое…»
Бежецкий поднялся, несколько раз присел, проделал десяток‑другой гимнастических упражнений и, не зажигая света, прошлепал по старой, хрустящей под ногами и колющей босые пятки разлохматившимися стебельками («Давно пора заменить!») циновке к столу. В щелях оконной занавеси маячил серый предутренний свет, и до одури захотелось распахнуть окно и вдохнуть полной грудью прохладный воздух… Вместе с пулей какого‑нибудь по‑азиатски терпеливого снайпера. Поэтому поручик ограничился лишь стаканом тепловатой, сильно отдававшей хлоркой воды, которую кипяти не кипяти… Увы, «хорошая» бутилированная вода стоила дорого, а в дукане, скорее всего, купишь то же самое, а то и просто процеженную воду из арыка, кишащую бациллами всех мастей. Запах хлорки хорошо отбивали граммов пятьдесят местной араки, но пить с утра Саша так и не научился, как ни пытался.
«Слава богу, – зло подумал он, вытряхивая из помятой жестянки мятную конфетку‑монпансье и размалывая крепкими молодыми зубами приторную, холодящую небо мякоть, – сегодня не на службу. И завтра… Когда там «клуб» открывается? Напьюсь…»
Ложиться на влажные простыни не хотелось, но не таскаться же потом целый день снулой мухой? Перевернув подушку относительно сухой стороной вверх, молодой человек рухнул на взвизгнувшие пружины и закрыл глаза…
Обливаясь потом и срывая ногти на пальцах, он выколупывал из бездонного чрева грузовика второй ящик, уже точно зная, что заключено под дощатой крышкой, а своей очереди молчаливо дожидались еще десятки…
* * *
К вечеру желание напиться и забыть кошмар уже не казалось таким всепоглощающим. Да и сам ночной морок как‑то потускнел, потерял краски и не казался чем‑то бульшим той неизбежной «отдачи», которую вызывали в молодом, охочем до впечатлений мозгу все предыдущие боевые выходы. Правда, впечатления раз от разу постепенно стирались, словно разменные монетки, поскольку человек рано или поздно привыкает ко всему на свете. Даже к смерти, роящейся вокруг, прикидываясь до поры обычными пчелками‑труженицами. Свинцовыми и стальными…
«Может, лучше закатиться к дамам‑с? – размышлял поручик, неторопливо пыля английскими ботинками, которым и вправду износу не было, по хорошо известному маршруту, проделать который теперь мог и в полной темноте и мертвецки пьяным. – Говорят, недавно прибыло из Империи пополнение сестричек милосердия… Или просто лечь пораньше, прочитав наконец пару страниц давным‑давно одолженного у Зебницкого романа?…»
Но отказаться от общения, по которому истосковался за неделю изматывающих «конопляных поисков», Саша не мог. Стоило вспомнить, что завтра или, в крайнем случае, послезавтра опять предстоит мотаться целыми днями по набившим оскомину ущельям в поисках клочков пыльно‑зеленой, похожей цветом на германские шинели, еще не до конца изношенные «сарбозами», растительности, и ноги сами ускоряли замедлившийся было шаг.
«В конце концов, – пытался обмануть себя молодой человек, – можно и не напиваться. Посидеть где‑нибудь в сторонке с бокалом пива, послушать споры, сыграть партию‑другую на бильярде… Вернуть Зебницкому, наконец, старый долг…»
Александр вздохнул: вернуть одолженные два месяца назад десять рублей легкомысленному поляку означало попойку на ту же сумму, поскольку деньги в руках шляхтича держаться никак не желали, а желающих поучаствовать в истреблении «красненькой» всегда было хоть отбавляй. Тут уже не отделаешься бокалом местного «Моргенштерншаушлихтера», неведомо как укоренившегося на абсолютно неприспособленной к пивным экзерсисам почве. И что самое грустное – с десятки все веселье только и начнется…
* * *
Увы, как и почти все благие намерения в нашей жизни, это тоже так и осталось намерением – не более того.
Не успел Саша пересечь порог «клуба», как сидел между друзьями на шатком табурете, прижавшись спиной к осыпающейся сухой глиняной крошкой при каждом движении стене, в стакане, зажатом у него в руке, плескалось что‑то алкогольное, а нечто не менее алкогольное плескалось под черепом, вытесняя и благие намерения, и данные себе обещания.
А на огромном, составленном из нескольких обычных, столе посреди обширного помещения разыгрывалось никогда не виданное им ранее действо.
Бои скорпионов.
Сколько трудов стоило отловить такие вот устрашающие экземпляры – больше фаланги большого пальца, – как раз сейчас взахлеб рассказывал на ухо Александру поручик Мотя Зацкер, слывший в «сеттлменте» выдумщиком не хуже покойного Еланцева. Слава богу, все шутки Матвея Зиновьевича имели характер довольно безобидный и были действительно веселы и оригинальны. То он, воспользовавшись каким‑то местным праздником, устраивал настоящий костюмированный бал, то – гонки на ишаках, то беспроигрышную лотерею. От начальства сей оригинал постоянно получал распеканции, зато с товарищами имел отличные отношения и был желанен в любой компании.
– Представляешь, Саша! – теребил за рукав поручика Зацкер – он со всеми был на «ты». – Вон того негра мой Ларионов вытряхнул из своего сапога. – Тощий палец с обкусанным ногтем указывал на литровую стеклянную банку, на дне которой притаился действительно необычной расцветки – почти черный – огромный скорпионище. – Хотел раздавить, увалень, да я спас это чудо природы. А потом, как‑то сама собой, возникла мысль: а что, если попробовать… Понимаешь, тараканьи бега – банально. Петушиные бои… Интересно, но где добыть петухов? Знаешь ведь, что местные обожают этот варварский вид спорта. Бойцовый петух стоит таких денег!