Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
Растерянный Бежецкий направился по указанному маршруту: он готов был поклясться, что у женщины, только что раздраженно махавшей на него рукой, в глазах стояли слезы.
– И вообще, – добавила вслед ему совершенно ни к селу ни к городу сестра, – следите за личной гигиеной, поручик! От вас разит, как… не знаю… от скаковой лошади! Здесь вам не Россия: подхватите ненароком…
Окончание фразы Саша уже не расслышал, повернув к лестнице, ведущей на второй этаж.
Дежурная по этажу, к счастью (или несчастью), оказалась на месте – в своем прозрачном «аквариуме» перед входом на этаж. Окруженная десятками помаргивающих экранов, она напоминала авиадиспетчера за работой и не сразу обратила внимание на мнущегося перед стеклом молодого офицера.
– В двести седьмую? Четвертая дверь налево по коридору, – не отрывая глаз от какого‑то дисплея, сообщила симпатичная молодая женщина, из‑под белоснежной накидки которой выбивался непослушный медный локон, – Александр и ее узнал, только никак не мог вспомнить имени. – Там номер на двери – не ошибетесь. Только недолго, пожалуйста. И постарайтесь не волновать больного…
«Может, он без сознания? – Ноги решительно не хотели идти к проклятой двери. – Постою минутку и уйду. Приличия соблюдены, а там…»
Поручика он не узнал.
Перед Александром на больничной койке, укрытая до середины груди простыней, лежала почти сплошь укутанная бинтами кукла. Открытым оставался лишь участок лица с одним глазом, неузнаваемо заострившимся восковым носом и синеватыми, покрытыми черными струпьями губами. Под покрывалом, из‑под которого по полу змеились многочисленные трубки разного сечения, провода и даже кабель в блестящей рубчатой «броне», угадывались контуры тела, и Бежецкий сперва даже не понял, что в нем не так. Только минуту спустя, трудно сглотнув, он сообразил, что тело под простыней необычно короткое, заканчивающееся там, где у обычных людей…
– Приветствую… поручик… – вывел его из ступора незнакомый механический голос, похожий на те, которыми разговаривают в кинофильмах роботы и инопланетные пришельцы. – Красавец, а?…
– Здравствуйте, поручик, – снова сглотнул подступающую к горлу тошноту Александр. – Вы хотели меня видеть?
– Еще как… хотел… – продребезжал едва слышно Еланцев, по‑прежнему не открывая глаз. – Думал… не успею…
– Вот. Я пришел.
Эта фраза звучала глупо, но промолчать было еще глупее, и Саша это чувствовал. Идя сюда, он знал, что поручику плохо. Но чтобы ТАК плохо… Он не знал что говорить. Однако Еланцеву этого и не требовалось.
– Молодец… что пришел… – лихорадочно бормотал Герман. – Я думал… Ты вот что… ты прости меня… слышишь… это я виноват…
– Конечно, конечно… – смутился поручик, понимая, что перечить умирающему нельзя. – Я… это… прощаю вас…
– Прости… – не слушал его поручик. – Я думал… хотел, чтобы лучше тебе… ты молодой, зеленый… восторженный, как телок… таких сразу… долго не… я розовые очки хотел… потому что…
Он внезапно распахнул глаз с огромным, во всю радужку, зрачком и зашарил им, пытаясь отыскать Сашино лицо.
– Ты где?… Подойди…
Поручик приблизился, чувствуя, что от ужасной картины и еще более ужасного запаха, исходящего от лежащего перед ним обрубка человека, его сейчас вырвет прямо здесь – на сверкающий кафель пола, на белоснежную простыню…
– А‑а‑а… ты… прости меня…
– Я прощаю, прощаю… Может, врача позвать? Или священника?…
Губы умирающего тронула судорога, от которой черные струпья лопнули, пропуская алые дрожащие капли крови. Саша с ужасом понял, что тот смеется.
– Врача?… не… а в Бога…
Фразы становились все короче и неразборчивее, а паузы между ними – все длиннее. Юноша подумал, что ничего связного уже не услышит, но Герман был сильным человеком и смог собраться.
– Я бы потом… мы же друзьями были… а тебе лучше… прости… за Варвару тоже… я подлец…
– Молчи, Герман, молчи! – испугался Саша при виде крови, которая медленной струйкой скатилась с кровоточащих губ на подушку и тут же начала расплываться пунцовым пятном. – Тебе нельзя…
– Нельзя… можно… ты знаешь, какие женщины тут есть? – внезапно оживился Еланцев. – Какие женщины… м‑м‑м… Мы с тобой еще… ты бы знал, какие есть женщины…
Он знакомо и томно закатил непривычно цыганистый глаз и сделал паузу.
«Ну вот! – недовольно подумал Александр. – Только что умирал, а про б… пардон, дам вспомнил и ожил. Дон‑Жуан Кабульский!.. А я ведь его почти простил…»
Пауза затягивалась.
Дверь позади Бежецкого открылась, и в палату вошла незнакомая пожилая сестра милосердия. Не обращая внимания на офицера, она приблизилась к постели Еланцева, заглянула близоруко в широко открытый глаз, прищурилась на экран прибора в изголовье и вытерла кусочком ваты почти уже высохшую кровь. Щека Германа, примятая этим движением, разглаживалась медленно и неохотно. Все это было так просто и буднично, что Сашу даже несколько покоробило такое поведение.
«Наверняка из мещан, – сердито подумал он. – Или вообще крестьянка… Ни такта, ни уважения… Вошла без стука, прервала на полуслове беседу двух офицеров. Сейчас еще судно примется менять или утку… Деревня неумытая…»
Он нетерпеливо ждал, пока старуха (лет за пятьдесят, наверное!) оставит их с Германом одних. Тот тоже молчал, не собираясь, видно, при обслуге откровенничать.
Но совсем вышел из себя поручик, когда сестра милосердия принялась деловито щелкать на пульте прибора какими‑то тумблерами, отсоединять провода, выдвинула из‑под кровати ногой какую‑то металлическую емкость и направила туда струйку мутно‑розоватой жидкости из перерезанной медицинским ножичком (скальпелем, кажется) трубки, уходящей одним концом под простыню, а другим – куда‑то за ширму.
– Может быть, вы займетесь своими процедурами после того, как мы с поручиком закончим… э‑э‑э… беседу, уважаемая? – не выдержал он подобной бестактности. – Извините, не знаю, как вас по имени‑отчеству…
– Беседу? – повернула к Саше простое деревенское лицо женщина, удивленно подняв куцые бровки. – Какую беседу? С кем беседу?
– С поручиком Еланцевым. С ним, – кивнул юноша на все еще державшего паузу поручика.
– Так преставился поручик. Отмучился, бедный.
– Как преставился? – опешил офицер, пожирая глазами кусочек изжелта‑бледного спокойного лица в «окошечке» повязки. – Умер? Не может быть! Вы что‑то путаете…
– Умер, сердешный, умер. Отлетела душа его в чертоги ангельские, – словоохотливо пояснила сестра, не прекращая своего малоаппетитного занятия. – А как же иначе? За Отечество пал раб Божий Герман, значит, сто грехов ему долой. Да и какие у вас, мальчиков, грехи еще… О‑хо‑хо… Вот вечером вернется батюшка наш госпитальный, отпоет бедняжечку… Да чего ж ты стоишь, касатик? На тебе лица нет! Ты присядь, присядь! А лучше – иди на воздух. Чего тебе тут на страсти этакие глядеть? Ночью еще, не ровен час, приснится… Приберут твоего друга, обмоют, тогда и приходи – простишься по‑человечески… Эх, молодежь, молодежь… Вам еще в солдатики да мячики играть, а вас сюда, под басурманские пули посылают…
На негнущихся ногах Саша прошел по коридору и уже на лестнице столкнулся с запыхавшимся полковником Седых, так, видимо, спешившим сюда, что не успел снять сине‑зеленого хирургического облачения, обильно покрытого спереди темными пятнами, о происхождении которых не хотелось даже задумываться.
– Прекратите, прекратите! – замахал на попытавшегося вяло отдать честь Александра медик. – Какие политесы, право… Да я и не в мундире… Извините, Саша, что я опоздал. Понимаете, срочно доставили тяжелого, и пришлось… Ассистенты там его сейчас штопают, а я прямо сюда…
– Он умер, Иннокентий Порфириевич, – выдавил из себя Бежецкий, чувствуя, что земля уходит у него из‑под ног. – При мне умер…
– Я знаю, знаю, Саша.
– Попросил прощения и умер, – не слушая его, продолжал поручик. – Я даже не заметил, когда он умер. Стоял и ждал, что он скажет. А сестра…
– Знаете что, – решительно сказал полковник, – пойдемте ко мне в кабинет. Я вам там накапаю сердечного, успокоитесь… А потом на моем авто – домой, спать.