Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– А может быть, сведем все к шутке, господа? – предложил добряк доктор. – Пусть поручики пожмут друг другу руки, обнимутся по‑братски, и будем считать инцидент исчерпанным, а?
– Действительно, господа! – поддержал полковника Нефедов. – Такое прекрасное утро! Просто грех его портить кровопролитием… А у меня в багажнике, между прочим, припасено все для отличного пикничка. Соглашайтесь, господа!
– Что ж, я готов, – криво улыбнулся Еланцев и протянул Александру раскрытую ладонь. – Если поручик извинится…
Саша взглянул в просящие глаза обступивших его офицеров, нерешительно вынул из кармана озябшую руку и… И спрятал обратно.
– Нет, – гордо вскинул он подбородок. – Стреляться так стреляться. Давайте, господа, побыстрее покончим с этим.
– Иного я и не ожидал, – развел руками Еланцев. – Между прочим, Нефедов, с вас десять рублей.
– Вы что, бились об заклад? – возмущенно воззрился на безропотно вытаскивающего портмоне штабс‑капитана полковник Седых. – Да как вам не стыдно…
– Стыдно не стыдно, – поручик уже прятал выигранную купюру в нагрудный карман, – а здоровый азарт еще никогда и никому не мешал. Сегодня вечером у Бабрака, господа. Я угощаю!
Саша, словно в полусне, слушал все это, и реальность происходившего никак не укладывалась у него в мозгу. Он сам, своими устами, только что отказался от мировой и теперь должен встать под пистолет Еланцева. Он, в своей жизни еще никого не убивший, должен тягаться с хладнокровным убийцей, по слухам, отправившим на тот свет нескольких человек еще до того, как попасть сюда, в горы, где убийство человека человеком – обычное дело. И что с того, что убивал Еланцев строго по законам чести? Вот сейчас он, не стирая с лица своей кривоватой усмешки, деловито застрелит его, поручика Бежецкого, и вечером, в кабаке, возможно, отпустит какую‑нибудь сальную шуточку по этому поводу, когда кто‑то предложит выпить за упокой души убиенной им «вишенки». Но ему, поручику Бежецкому, ему, Саше, уже будет все равно – его простреленное тело, голое и бледное, с черной дыркой в груди или во лбу, будет лежать на цинковом столе в госпитальном морге…
Картина собственного хладного трупа так явственно встала перед мысленным взором поручика, что он зажмурился и потряс головой, чтобы отогнать страшное видение.
– Только в обморок не падайте, – тут же посоветовал ему зоркий Еланцев. – Что вы, право, как барышня! Стыдно, поручик. Господин полковник, у вас всегда с собой целая аптека, я знаю – суньте нашему герою под нос склянку нашатыря, чтобы он мог держать в руках пистолет!
Но Саша отстранил с готовностью протянутую ему ампулу.
– Отметьте барьеры, в конце концов!..
Он изо всех сил старался, чтобы голос не задрожал и предательски не сорвался, но в конце все‑таки «дал петуха» и смущенно замолчал.
– А парнишка‑то молодцом, – шепнул штабс‑капитан ротмистру, когда они, широко – гораздо шире, чем это требовалось по кодексу, шагая, отмеряли требуемую дистанцию. – Дребезжит весь, но держится. Жаль будет, если Герка влепит ему свинцовый орех между глаз.
– Полноте вам, Сергей Кириллович! – отметил «барьер» фуражкой, положенной на щебенку, Жербицкий. – Я Еланцева знаю поболее вашего. Покуражиться он любит, но, если вот так, без особой причины – дырявить зря противника не станет. Если бы случай был серьезным и действительно была бы задета его честь – тогда да. А тут… Скорее всего – пальнет поверх головы, и дело с концом. В худшем случае – прострелит мальчишке ляжку. Но это, повторяю, в худшем случае. Герман – стрелок отличный: с двадцати шагов в пятак садит. Серебряный[62]
– Так‑то оно так…
– А Бежецкому и вообще сейчас в сарай не попасть. Видали, как трясет малого? Так что готовьте ваш коньяк для мировой, когда все закончится.
– Чего вы там копаетесь? – крикнул секундантам Иннокентий Порфирьевич от машин: опытным своим нутром он чувствовал, что затягивание ситуации действует на его подопечного более чем угнетающе. – Ступайте на свое место, Саша, – подтолкнул он в спину молодого поручика. – И да хранит вас Бог…
Медик перекрестил спину Бежецкого и отвернулся: разумом он тоже не верил в то, что бретер Еланцев станет убивать юношу, но, как военный врач со стажем, отлично знал, что при забавах с огнестрельным оружием, подобных сегодняшней, жертвы скорее закономерность, чем случайность.
«Только бы не попала Герке вожжа под хвост! – молил он Бога. – Господи, только бы этот сумасброд пожалел мальчишку!..»
Мысль о том, что юный поручик может ранить или даже убить опытного дуэлянта, даже не приходила ему в голову.
– Иннокентий Порфирьевич, бросьте наудачу, – оторвал его от размышлений голос ротмистра.
Жербицкий протягивал на ладони серебряный рубль.
– Это еще зачем?
– Мы со штабс‑капитаном подумали и решили, что стреляться надо по жребию.
– Почему?
– Потому что оскорбленная сторона неявна, – со вздохом пояснил ротмистр. – А посему… Не тяните время, полковник. Метните, у вас рука легкая. Помните, как вы меня в штос…
– Давайте, – без лишних слов отобрал монету Седых, того карточного случая вспоминать не любивший.
Иннокентий Порфирьевич положил серебряный кругляш с портретом Петра Алексеевича на ноготь пальца, мысленно перекрестился и щелчком подбросил вверх. Закрутившись в сверкающую сферу, монета, с певучим звоном, описала короткую крутую дугу и шлепнулась прямо в подставленную ладонь хирурга. Для верности он тут же пришлепнул ее второй ладонью.
– У кого – что? – спросил он ротмистра.
– У поручика Бежецкого, полагаю, орел, – пожал плечами Жербицкий. – Молодые – они все орлы. А у Германа Владимировича, разумеется, решка. То есть профиль его величества Государя, я хотел сказать… Если вы, конечно, не имеете отдельного мнения.
– Не имею…
Полковник открыл жребий.
На ладони тускло поблескивал распростерший щедро усыпанные гербами провинций крылья двуглавый имперский орел…
* * *
– Что это такое? – Саша недоуменно вертел в руках громоздкий, неуклюжий на вид длинноствольный пистолет с резко скошенной назад рукоятью.
– «Парабеллум», – пояснил Нефедов, осторожно отводя от своего живота потертый вороненый ствол. – Не смотрите, что машинка неказиста, – бьет отлично и осечек не дает. Тяжеловат, правда… Вроде вашего «федорова».
– Да я знаю, что это за пистолет, – нетерпеливо прервал технический ликбез Бежецкий. – Мы в училище такие изучали. Но я полагал, что стреляться будем из табельного оружия или…
– Ну, уж извините, – развел руками немного раздосадованный штабс‑капитан. – Дуэльных «лепажей» не припасли‑с… Принято в наших Палестинах стреляться из этих вот игрушек. Традиция‑с. Армию Афганского королевства лет тридцать назад, как вы знаете, перевооружали немцы, поэтому «маузеров» и «парабеллумов» и прочего германского шурум‑бурума в здешних краях полным‑полно. И на армейских складах, и в оружейных лавках, и у горных племен. Когда вопрос чести впервые встал ребром – после некоторого раздумья выбрали два «парабеллума». Чтобы, если ранят кого или, не дай бог, убьют, с законной точки зрения все было чисто. Ничего, мол, не знаем – оружие афганское, они, мазурики, и подстрелили.
– Понятно. Значит…
– Точно так. На этих двух машинках – по десятку душ, как минимум. Дайте‑ка, – штабс‑капитан отобрал пистолет и близоруко сощурился на глубоко вбитые в металл цифры и литеры порядкового номера. – Ага, вам повезло. Это «триста пятьдесят третий» – из него два месяца назад капитана Агеева на тот свет отправили. А у Еланцева, стало быть, «семьсот двенадцатый» и биография пожиже. Не везет почему‑то тем, кто с «семьсот двенадцатым» к барьеру становится. Так что у вас – все шансы. Вы ведь всерьез стреляться намерены?
– Конечно.
– И верно. К чему на дуэли настаивать, от мировой отказываться, если хочешь в молоко пальнуть. Цельте поручику чуть пониже третьей пуговицы на мундире – оно и будет в самый раз. Ваш выстрел первый. Так что, если повезет, останетесь живы.