Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Буквально полчаса назад поручик Еланцев тоже пытался выдворить меня отсюда. И почти теми же словами.
– Ничего смешного, – пожал плечами медик. – В этом я с ним полностью согласен. И все равно, не советовал бы вам ему слишком доверять. Вы знаете, что он был штабс‑капитаном, но разжалован в поручики и отправлен сюда за некий неблаговидный поступок?
– Нет… А что за поступок?
– Что‑то связанное с женщиной… Но это не важно. Важен факт. Да и здесь мог бы уже раз десять вернуть себе чин и получить награду, но из‑за своего характера… Короче говоря, сторонитесь его, Саша. Он опасен.
– И много здесь таких? – сменил юноша тему.
– Каких таких?
– Разжалованных.
– Да почитай, половина. Истины ради, нужно признать, что Еланцев еще сущий агнец в этом плане. Жербицкий, к примеру, из вашего полка – проиграл в карты казенные суммы, поручик Репин – его убили месяца два назад в перестрелке – был замешан в подлоге, а Нефедов – вообще политический.
– Нефедов?
– Ну да. Дружок вашего ненаглядного Еланцева. Симпатии к социалистам или что‑то подобное. В мирное время все эти господа распрощались бы с погонами или, того хуже, – со свободой, но… Афганистан, юноша, – это новый Кавказ. А что может быть лучше, чем послать проштрафившегося офицера под пули? Так что романтиков вроде вас здесь – единицы. Еще раз повторяю вам…
В дверь деликатно постучали, и Иннокентий Порфирьевич оборвал себя на полуслове.
– Войдите!
В дверь просунулась симпатичная девичья головка в кокетливой шапочке, набекрень сидящей на пышных каштановых кудрях:
– С Рождеством Христовым, Иннокентий Порфирьевич! Празднуете?… Ой! Вы не одни?
– Чего вам, Никишина? – строго спросил медик, хмуря брови.
– Да Черемышу из пятнадцатой опять плохо.
– Черемышу? Прапорщику?
– Ага.
– Не «ага», а «так точно», Никишина. Когда я вас приучу к дисциплине, наконец?
Куда девался мирный и домашний Иннокентий Порфирьевич? Перед Александром был строгий полковник Седых – царь, бог и воинский начальник этого околотка.
– Вы посидите, Саша, – положил он руку на плечо собиравшегося встать юноши, тяжело поднимаясь из‑за стола. – А я отлучусь минут на пять‑десят. Вы тут пока ешьте, пейте… Телевизор можете включить. Книги вон на стеллаже… Только к окну, ради бога, не подходите. И жалюзи не подымайте – Рождество Рождеством, но мало ли чего…
8
– Не берите в голову, Саша, – Еланцев небрежно, всего двумя пальцами, крутил баранку, лихо выворачивая машину между заливающимися негодующими воплями клаксонов «бурбухайками», с таким же, как и у них, презрением к правилам уличного движения. – Если бы за каждый день, проведенный мной в своей жизни на «губе», мне платили по рублю – я давно был бы состоятельным человеком. Да и на Мещерякова я не в обиде – старик вспыльчив, но отходчив. Легко мог бы отправить обратно в Кандагар…
– Там опасно? – спросил Саша, вцепившийся в ручку на двери, будто клещ, и горько сожалеющий об отсутствии ремней безопасности.
– Тут везде опасно. Но в Кандагаре, ко всему прочему, еще и скучно…
– Как же может быть скучно, когда опасно? – не поверил юноша.
– Может… Вы уж мне поверьте на слово, мон шер. К опасности, когда она всегда рядом, легко привыкаешь. А вот когда каждый день вокруг видишь одни и те же опостылевшие рожи, когда главная достопримечательность – ворота двора, где твоя рота расквартирована, водки не достать ни за какие деньги, а из чтения, кроме Корана и бульварного романа на французском без начала и конца, ничего нет – тогда тоска. Коран – роман… Надо будет запомнить…
Александр честно попытался представить описанное поручиком и не смог.
– Добавьте сюда, что до ветру ходить приходится по двое, чтобы один караулил тебя с автоматом в руках, пока ты оправляешься, что в карты играть не имеет смысла, во‑первых, потому, что они протерты до дыр и знакомы даже по «рубашкам» до мелочей, а во‑вторых, все твои уловки, равно как и уловки твоих партнеров, хорошо известны… То же самое с шахматами… Знаете, какая игра там считается лучшей?
– Не знаю.
– Кости! Тривиальные тупые кости. Занятие, которым занимали свободное время, наверное, еще римские легионеры. Вы бы видели ритуал освидетельствования костей перед каждой игрой! А накал страстей… Однажды я проиграл за один вечер три своих месячных жалованья, пистолет и ботинки. Представляете? А в следующий – все вернул обратно, и с лихвой. Лучший индикатор удачи – уверяю вас… Куда прешь, дурак! – заорал поручик, потрясая перед лобовым стеклом кулаком: какой‑то местный «бурбухай» не то от угодливости, не то из упрямства свернул туда же, куда и русское авто, и два автомобиля, повторив известный всем маневр, когда два человека не могут разминуться в дверях, едва не столкнулись лоб в лоб. При том что бампер у туземной «шайтан‑арбы» отсутствовал напрочь.
– Видите, какие бестолочи? – развел руками Еланцев, пока его афганский визави пытался сдать назад, создавая безнадежную пробку. – Ладно, хоть мы почти приехали.
– Как же мы оставим машину? – забеспокоился Саша, озираясь.
– А Мухамедьярова мы с вами зачем, спрашивается, взяли? – кивнул поручик назад, на безмятежно дремавшего на заднем сиденье мордастого азиата. – Он и покараулит, и подгонит авто, когда затор рассосется.
– Я думал, что он будет переводить…
– Ха! Зачем нам переводчик? В дукане, друг мой, как и в любви, переводчик не требуется.
Поручик выбрался из‑за руля, небрежно отмахнулся от требующего чего‑то туземца и взял протянутый Мухамедьяровым с заднего сиденья автомат.
– А автомат‑то зачем? – не понял Саша.
– О‑о! Автомат в дукане – первое дело! – охотно пояснил Еланцев, закидывая оружие на плечо. – Аргумент, так сказать. И весьма весомый. Когда две высокие договаривающиеся стороны не приходят к единому мнению, в ход вступает последний довод королей. Вы знакомы с этим термином?
– Ну… Это пушки вроде бы…
– Примерно так. Но за неимением пушек сгодится и автомат.
– Вы будете стрелять в мирных людей?
– Мирные они точно так же, как и мы. Здесь любой человек мирный, пока не взял в руки оружие. Оно же – всегда под рукой. Но до стрельбы доходит очень редко. Мы же не грабить идем, а покупать. А покупатель с продавцом всегда могут найти общий язык. Они ведь не высокие договаривающиеся стороны.
– Понятно… – протянул Саша, так ничего и не понявший. Но кобуру, на всякий случай, передвинул на ремне поудобнее. – А где здесь дукан?
– Да везде, – широко обвел рукой улицу Еланцев. – Это торговый район, и здесь, почитай, каждый дом – магазин.
– Так много?
– Нормально. На Востоке война и торговля – два основных занятия.
– А где витрины? – с любопытством оглянулся Бежецкий, ожидая увидеть нечто привычное его взгляду, но, кроме аляповатых вывесок, намалеванных арабской вязью, латиницей и кое‑где безграмотной кириллицей на фанере, жестяных листах, а то и просто на глинобитных стенах, ничего не увидел.
– Витрины – в европейском квартале, – пожал плечами поручик. – Там все чинно и бла‑ародно. И витрины, и приказчики… Только сдерут с вас там, Саша, несусветно. Втрое, а то и впятеро против здешних цен. А ассортимент там – не чета здешнему.
– Да ну! – не поверил юноша, скептически оглядывая убогую «рекламу» магазинчиков.
– Вот вам и ну. Да пойдемте, чего стоять, сами и убедитесь. Что вы, кстати, хотите купить?
– Я?… Да так…
– Ну, вы даете! Я‑то думал, что у вас определенная цель есть, а вы просто – посмотреть.
– Да у меня вроде бы все есть… А вы что хотите приобрести?
– Первым делом – патроны к пистолету…
– А вам разве не выдали?
Еланцев внимательно посмотрел на Сашу и вынул из кобуры пистолет совершенно незнакомой ему системы.
– Вы у нас на складе патроны калибра шесть – сорок пять видели?
– Н‑нет…
– А наши к моей «беретте» не подходят.
– Что же вам мешает пользоваться нашим пистолетом?