Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Слышал, Митя, последние новости? Пассия нашего Сашеньки Бежецкого выходит замуж!
– Как? – опешил поручик, не веря своим ушам – слишком памятны ему были те чувства, что оба молодых человека питали друг к другу. – Это шутка, князь? Если шутка, то уверяю вас – дурного толка!
– Вот еще! – обиделся грузин. – Это святая истинная правда. Вот те крест!
– За кого?
– За барона Раушенбаха. Сегодня помолвка.
– А Бежецкий?
– А что Бежецкий? – беспечно пожал плечами поручик. – Который день уже в полк носа не кажет. Якобы болен. Переживает, наверное… Такой молодой…
Но князь уже не слушал его, устремившись к выходу. За не столь уж долгое знакомство он хорошо узнал характер юного корнета. И ожиданиями того, что столь пылкая натура пассивно воспримет подобный удар, себя не обманывал. Бежецкий мог вызвать соперника на дуэль, убить его, убить себя, но только не лежать в постели, подвергая себя самоуничижению и притворяясь больным. Два молодых человека сблизились именно потому, что в младшем старший видел себя и считал, что знает все его действия на шаг вперед.
Протянув руку к звонку, Дмитрий вдруг увидел, что дверь прикрыта неплотно. Сердце его рухнуло, и, не совсем понимая, что делает, он, недолго думая, ввалился в чужое, в общем‑то, жилище, словно во вражеский блиндаж. Разве что без обнаженного оружия в руке.
В квартире царила тишина, нарушаемая лишь капающей где‑то далеко водой, должно быть, из неплотно прикрытого крана. Но Вельяминову сейчас любой звук действовал на нервы. Мимолетно заглянув в пустые кухню и ванную, он пронесся по длинному, как кишка, полутемному коридору, типичному для петербургских «доходных домов», и замер на пороге гостиной, не в силах пересечь незримую черту.
Ему явственно виделся Саша, лежащий с запрокинутой головой в кресле, сразу облюбованном им по вселении, пистолет, валяющийся на полу у безвольной руки, и покрытая багровыми потеками стена позади. Однажды поручику уже приходилось видеть подобное, когда один из его закадычных друзей, весельчак и заводила, не сумел разобраться со свалившимися на него проблемами… Дмитрию даже почудилось, что он чувствует пряный запах крови, мешающийся с острым ароматом сгоревшего пороха в причудливый коктейль. Запах, преследовавший его почти год…
Он пересилил себя и шагнул в комнату, первым делом сконцентрировав взгляд на блестящем никелированном «браунинге», сиротливо лежащем на краю стола. А вот его хозяина, склонившегося над какой‑то бумагой, разве что не высунувшего язык от усердия, будто прилежный гимназист, он даже не заметил в первый момент, всецело увлеченный тем фактом, что оружие как будто и не применялось по назначению.
– А‑а! Митя! – поднял голову от своего занятия «писатель». – Добрый день. Хорошо, что вы зашли. Скажите, можно так выразиться в официальной бумаге?…
Он, дирижируя авторучкой в воздухе, прочел:
– «В связи с желанием послужить Отечеству в чем‑то более реальном, чем служба в столице России».
– Все зависит от того контекста, в котором данная фраза звучит. – Вельяминов расстегнул шинель, бросил на стол фуражку, намеренно накрыв беспокоящий его пистолет, и подошел к другу, вновь склонившемуся над бумагой. – Вполне возможно, что она там – к месту. Дайте‑ка почитать!
– Но я еще не закончил! – по‑детски протянул корнет, пытаясь удержать листок, неумолимо вытягиваемый у него из пальцев.
– Ничего‑ничего, я пойму… Так. Прошу перевести меня, корнета Бежецкого Александра… та‑та‑та… из гвардии в действующую армию, в связи… Что‑о‑о?!!
Князь лихорадочно пробежал прошение до конца и уставился на безмятежно улыбающегося молодого человека:
– Вы с ума сошли?…
* * *
Недавно выпавший снежок скрипел под ногами, но Дмитрий даже не пытался идти тише: не хватало еще, чтобы подслеповатый уже князь принял его за кабана и влепил свинцовый «орех» в живот. Поручику самому нередко доводилось участвовать в охоте, и он отлично знал, что охваченный охотничьим азартом любитель зачастую на оранжевый жилет внимания не обращает, а то, что «дичь» двунога, его волнует меньше всего.
Но старый князь ко всему еще, похоже, был уже и глуховат…
– Ты меня совсем перепугал, Митя! – вздрогнул он, когда Вельяминов присел рядом с ним на корточки. – Вот – смотри: до сих пор руки трясутся! – Он продемонстрировал, как трясутся руки, покрытые старческими пятнами, при этом умудрившись не пролить ни капли из серебряного стаканчика, полного до краев отнюдь не чаем. – Отведаешь «Шустовского» со стариком?
– Не откажусь, – не стал жеманиться поручик: ожидание зверя затянулось, а утро выдалось на редкость морозным…
– Что ж ты, пострел, номер покинул? – Князь выпил, крякнул, закусил «чем бог послал» (а послал он ему довольно щедро) и тут же налил по второй. – А ну как зверь сейчас на него выйдет? Похеришь всю охоту, так тебя растак!
– Ничего, дядюшка, – беспечно махнул рукой Дмитрий, чокаясь со стариком и опрокидывая в рот обжигающую жидкость. – Я везучий. Вы же знаете.
На самом деле поручик приходился старому камергеру вовсе не родным племянником, а внучатым, но какие могут быть нюансы между столь близкими родичами?
– Вот именно – везучий, – улыбнулся тонкими губами Вельяминов‑старший, наливая еще «по чуть‑чуть» – бог троицу любит, – и с сожалением завинтил крышечку фляги. – Как родился сразу с двумя зубами да заголосил басом, так я сразу брату Аристарху – деду твоему покойному – сказал: «Далеко пойдет малец!..»
Семейные хроники о присутствии Платона Сергеевича при его, Мити, рождении умалчивали, равно как и о «зубастости» младенца, но князь согласно покивал головой – мало ли внуков, внучатых племянников и даже правнуков у старика – мог и ошибиться.
– Ну, говори, зачем тебя к старому нелегкая принесла? – остро прищурился старый князь. – Вы, молодежь, без дела‑то не ходите к нам, старикам… Больно деловые все стали…
– По делу, – Дмитрий кивнул.
– За кого хлопочешь‑то? За себя, знаю, просить не станешь – больно гордый. Весь в Аристашу, земля ему пухом. – Платон Сергеевич размашисто перекрестился. – Не тяни – кабан вот‑вот пойдет.
– Друг у меня из гвардии в армию переводится…
– Помочь остаться что ль? Чем твой приятель проштрафился? Небось по девкам шастал…
– Да нет, дядюшка. Он сам, добровольно желает.
– Не понравилось, стало быть, по дворцовым паркетам расшаркиваться… – пробормотал Вельяминов‑старший себе под нос. – Что же – хвалю. Достойный, значит, юноша. А то сейчас все, наоборот, норовят в гвардионусы пролезть, минуя очередь и баллотировку в полку. Как зовут друга?
– Саша… Александр Бежецкий.
– Георгия Сергеича сынок?
– Нет, дядюшка, внук. Сын Павла Георгиевича.
– Пашкин? – ахнул старик. – Мать родная! Неужто Пашкин сынок уже служит? Я ж Пашку еще кадетом несмышленым… Петушков ему дарил, бывало, на палочке… Сколько ж это лет прошло?…
Дмитрий не мешал старому князю предаваться воспоминаниям: он был уверен, что добрый и справедливый старик, на своем веку помогший сотням, если не тысячам людей, подчас ему совсем неизвестных, выручит и сейчас. Тем более что просил для друга сейчас поручик вовсе не хлебную должность или «орденок по случаю» – дядюшка таких заходов не терпел, а память у него была цепкая.
– И что ж твоему дружку надобно? – оторвался Платон Сергеевич от воспоминаний. – В Питере остаться или, наоборот, куда подальше приспичило?
– Наоборот, дядюшка… – вздохнул Дмитрий, отводя взгляд: ему самому было не по душе решение друга, но из двух зол выбирают меньшее. – Он хочет перевода в действующую армию.
– Повоевать, значит, решил, пороху понюхать… Тоже одобряю, – покивал головой старик, поправив огромный лисий треух, съезжающий на породистый нос. – Узнаю военную косточку… И где ж у нас сейчас воюют? В Капской колонии вроде затишье, в американских владениях – тоже… Что‑то не припомню я, Митя.