Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
Солнце неумолимо опускалось, а противостояние все оставалось на мертвой точки…
* * *
– Глядите сами… – Князь Ольгинский протянул «светлейшему» бинокль и подвел к заложенному на две трети от пола мешками с песком окну, возле которого дежурил здоровенный детина в каске и бронежилете поверх серого комбинезона, наблюдавший за перемещениями противника по Дворцовой площади через мощный оптический прицел снайперской винтовки. – Поверьте мне, что точно такая же картина наблюдается по всему периметру зданий. Извините меня, Борис Лаврентьевич, но дальнейшее пребывание ваше во дворце смахивает на сумасшествие.
– Где же выход, Владислав Григорьевич? – Челкин даже не попытался поднести оптический прибор к глазам и теперь стоял перед невысоким, одетым в неброский цивильный костюм шефом дворцовой службы безопасности, жалко крутя его в руках. – Вы считаете, что настало время?..
Владислав Григорьевич Ольгинский остался одним из тех немногих во дворце, кто не потерял головы и сохранил способность к рациональной умственной деятельности, если не считать, конечно, рядовых защитников, свято веривших в то, что отстаивают правое дело и обороняют от «супостата» в лице богомерзких бунтовщиков священные особы государя, государыни и цесаревича, готовясь, не раздумывая, отдать жизнь за Помазанников Божьих. Не все из них, конечно, думали именно так, но, если не перебежали на сторону неприятеля и переоделись по обычаю православных воинов, идущих на смерть, в чистое, держали свои сомнения при себе, оставаясь верными данной императору присяге. Если же говорить о свежеиспеченных царедворцах светлейшего, частью попрятавшихся по многочисленным закоулкам дворца и сидевших там тихо, будто сторожащиеся кота мыши, частью попытавшихся позорно бежать и перехваченных инсургентами, то из них сейчас при Борисе Лаврентьевиче, исключая Ольгинского, осталось всего два: генерал от кавалерии Селецкий и министр народного образования Дорневич. Увы, первый, приняв изрядно для храбрости (или чтобы пересилить страх перед неминуемой расправой) теперь, еще больше напоминая Дон‑Кихота, воинственно размахивал тупым палашом перед горсткой офицеров Генерального штаба, под шумок перебравшихся во дворец, пока повстанцы брали их «контору» под контроль, побуждая их тут же идти в атаку на бунтовщиков, дабы разметать их по‑молодецки, а второй, будучи профессором истории Санкт‑Петербургского университета, просто решил дождаться конца драмы при любом раскладе, чтобы оставить для потомков правдивое ее описание (позднее он так и поступил, снискав себе всеобщую славу беспристрастного летописца и просто мужественного человека).
– Я считаю, – твердо заявил шеф дворцовой службы безопасности, – что вы, ваша светлость, сделали все, что могли, и теперь должны сохранить свою жизнь для продолжения борьбы.
– О какой борьбе вы ведете речь, князь? – опешил Челкин, действительно не понимая слов Ольгинского. – Вы считаете, что я могу возглавить какое‑то сопротивление? Оппозицию? Но император…
– Император в данный момент лишен собственной воли, но, если после одержанной победы – а они ее одержат, несмотря ни на какие усилия наших сторонников, я уверен, – бунтовщики попытаются навязать свою волю государыне или изменить хоть что‑нибудь в существующем, освященном традициями и законами ходе вещей, а они это сделают непременно – слишком уж разношерстная публика собралась под знаменем вашего Бежецкого…
– МОЕГО Бежецкого? – изумился Борис Лаврентьевич. – Бежецкого? Да он же в крепости, а восставшими командует прикрывающийся его именем самозванец! Конечно, Александр Павлович сильно подгадил мне в прошлом году…
– Вы еще не поняли, сударь, – Владислав Григорьевич непочтительно перебил «светлейшего», к тому же обратился к нему как к равному, сам того не заметив, – что ведет против вас войну именно ВАШ Бежецкий, а все остальное – прах, тлен и суета?..
Через несколько минут сбивчивых объяснений шефа безопасности, в которых недомолвок и оговорок содержалось больше, чем полезной информации, Челкин окончательно запутался, совсем потеряв нить. Однако Ольгинскому удалось главное: посеять в «светлейшем» ненависть к Бежецкому. Он даже несколько переборщил с этим, поскольку теперь взбешенный вельможа рвался покарать бунтовщика своими руками.
На беду, в ситуации наметились перемены: одному из инсургентских парламентеров все‑таки удалось, видимо, склонить командира Гвардейского Флотского экипажа к переговорам…
* * *
– Ты как раз вовремя, Владимир! – Такими словами Бежецкий поприветствовал Бекбулатова, только что триумфально возвратившегося из «замиренного» Таврического дворца, продолжая уныло черкать карандашом на полях плана, разложенного перед ним на широком штабном столе и придавленного по углам различными предметами, среди которых имелись такие разнородные, как термос и офицерский наган, судя по рубчатой рукоятке, торчащей из кобуры на боку Александра, – бесхозный. – Чай будешь?
– Не отказался бы и от чего‑нибудь покрепче! – ответил штаб‑ротмистр, придирчиво изучая диспозицию, открывавшуюся перед ним как на ладони из окна третьего этажа здания Главного штаба. – Но, если ничего более удобоваримого нет, тогда чаек тоже не помешает…
– Понимаешь, – пожаловался Бежецкий Владимиру, который, обжигаясь, прихлебывал из металлического стаканчика почти черный от заварки напиток, в иных местах носящий совсем другое название, то и дело отхватывая зубами от огромной шоколадной плитки большие куски. – Брось я сейчас ребят на флотских, пусть даже при поддержке танков, – потери будут огромными. В крови мы их, конечно, потопим, спору нет: у нас соотношение – четыре к одному в самом худшем случае, но до чего не хочется… Дело‑то почти уже сделано: дворец блокирован, ревельцы остановлены еще на полпути и разагитированы, «новгородцы» – правда, уже в городе – тоже… Шансов у Челкина нет, так зачем же кровь понапрасну лить?
– В чем же задержка? – Бекбулатов допил чай и потянулся за второй порцией. – Парламентера к господину Толлю – и все дела…
Александр в сердцах стукнул кулаком по столу так, что термос едва не повалился набок, а наган подпрыгнул.
– Да посылал я, посылал… Раз пять, если не больше: со счету уже сбился. Хочешь почитать, что Федор Георгиевич пишет?
– Не откажусь!
Владимир вытер испачканную шоколадом пятерню о грязный комбинезон и потянулся через стол за листком.
– Господа инсургенты! – прочел он с выражением, предварительно пробежав короткий текст глазами. – В ответ на ваше незаконное и смехотворное требование предлагаю вам сложить оружие самим, отдав себя в руки правосудия и смиренно ожидая милостивого суда. Барон Фы Гы Толль… Впечатляет.
– Все пять такие, словно под копирку.
– Ну‑у, Федор Георгиевич у нас известный аккуратист… А теперь к тому же, видимо, контузия дает о себе знать…
– О чем ты? – не понял поначалу Бежецкий, но вовремя спохватился. – А‑а…
Бекбулатов снова подошел к окну и осторожно выглянул из‑за шторы: после нескольких снайперских выстрелов из здания Зимнего дворца, никому, впрочем, никакого вреда, не считая выбитых стекол, не причинивших, высовываться без нужды избегали.
– А кого ты посылал? – поинтересовался штаб‑ротмистр, допивая вторую кружку.
– Вересова, Лажечникова, Астаева… – начал перечислять Александр, припоминая фамилии неудачливых парламентеров и загибая пальцы, но Бекбулатов тут же его перебил:
– Ха! Цицеронов ты, конечно, выбрал еще тех, Саша! Да они же двух слов не свяжут, что Вересов, что Лажечников, я уж не говорю про Астаева!
– Гурко еще был…
– Ну поздравляю – тот настоящий Исократ…
– Бреллер? – Бежецкий был изумлен недюжинными познаниями Владимира если и не в самом ораторском искусстве, то в его истории.