Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
Время от времени то навстречу, то обгоняя, проносились куда‑то такие же серо‑стертые, как и коридоры, люди, вернее, тени, безразличные к путнику и не вызывающие у него никаких ответных эмоций. Никто не окликнул его, не заступил дорогу, даже не толкнул ни разу. Безразличность среди безликости…
И вот за неизвестно каким по счету поворотом открылась последняя дверь. Последняя, потому что к ней вел тупик, длинный, узкий, пыльный коридор, упирающийся в обычную, окрашенную в незапамятные времена казенной коричневой краской, теперь понемногу отслаивавшейся, обнажая не менее казенную темно‑зеленую дверь с круглой, потертой ручкой под бронзу. На ней как раз была какая‑то табличка со вполне четкой надписью, но читать ее не хотелось, и она осталась в памяти простым белым прямоугольником под захватанным стеклом, бумажкой, испещренной невразумительными иероглифами, каждый из которых в отдельности представлял из себя вполне понятную букву русского алфавита, но в слова складываться упрямо не желал.
Ручка легко поддалась под ладонью, и дверь, слегка скрипнув, отворилась, пропустив Александра внутрь, в полумрак обширной комнаты, заполненной какими‑то машинами, перемигивающимися разноцветными огоньками. Их обилие и разнообразие были так велики, что он, увлекшись, едва обратил внимание на хозяина, сидевшего за столом спиной к двери и чем‑то там занимавшегося, не обращая никакого внимания на вошедшего.
Обычный мужчина, много выше среднего роста, широкоплечий, с сильной шеей, густыми волосами с проседью – Бежецкий по привычке составлял словесный портрет хозяина, так сказать, со спины. Ничего примечательного. Как же обратить на себя внимание?
Князь поступил просто – покашлял в кулак, словно прося разрешения войти.
Сидящий за столом неторопливо обернулся, и Александр увидел тоже вполне обычное худощавое, европейского типа лицо.
– А‑а, Александр Павлович! – приветливо произнес хозяин, не вставая с места. – Проходите, проходите, чувствуйте себя как дома…
* * *
Бежецкий подскочил и сел на кровати, ошалело пяля глаза в полутьму.
– А… Где Полковник?..
– Где же ему быть? – проворчала полутьма знакомым голосом генерала Корбут‑Каменецкого, с кряхтением поворачивающегося на своем спальном месте. – У окна, храпит на своей койке… А чего вы хотели, Александр Павлович?
– Да нет, ничего… Привиделось во сне… – с облегчением пробормотал князь, откидываясь на смятую подушку.
– А‑а… – протянул генерал, который все никак не мог устроиться и ворочался с боку на бок. – Я уж думал, что срочное… Спите, полковник, четвертый час ночи…
Александр снова смежил веки, но сон не шел. Вместо него в голову лезли всякие мысли…
* * *
Комендант Петропавловской крепости барон Корф встретил доставленного к нему Бежецкого словно родного, благо инструкции, данные ему в отношении данного арестанта, равно как и большинства остальных, особенной жесткости режима не предусматривали. Справедливо считая, что девять десятых из новых узников, многие из которых к тому же были весьма высокопоставленными еще несколько дней тому назад, под его заботливым крылышком долго не задержатся, а еще, возможно, и возвысятся, немец своими полномочиями не злоупотреблял. В отличие от тех редких образчиков человеческой породы, маниакально стремившихся к изменению всего на свете, с которыми комендант чаще всего имел дело ранее и место которым, по мнению Леопольда Антоновича, было отнюдь не в старинных казематах, а в уютных палатах с дверями без ручек и обитыми мягким войлоком стенами, новые постояльцы сплошь и рядом оказывались людьми образованными и приятными в общении, к тому же в подавляющем большинстве знакомыми по мирной жизни. Поэтому по возможности заселял ими барон не самые худшие камеры своих владений, выступая в не совсем обычном для себя амплуа радушного гостиничного портье.
После совсем поверхностного досмотра, не шедшего ни в какое сравнение с тем пристрастным, приберегаемым для обычных арестантов, полковник Бежецкий был препровожден в камеру, уже занимаемую его бывшим начальником и небезызвестным по прежней службе полковником Арцибашевым из «политического» отдела. Там он был радушно встречен гостеприимными «страдальцами», посвящен в последние тюремные новости и двумя голосами из двух возможных кооптирован в основанное двумя почтенными офицерами Корпуса тайное общество, целью своей ставившее жестоко отомстить по выходе на волю «этому рыжему выскочке».
За неимением других занятий сидельцы день‑деньской резались в карты, дрыхли, грубейшим образом нарушая тюремный распорядок, или перемывали косточки знакомцам по прежней вольной жизни. Волей‑неволей Бежецкому пришлось присоединиться: не просиживать же все дни в углу надутым букой. Он даже был несколько рад неожиданно свалившемуся на голову отдыху (кроме необременительного распорядка дня заключенные получали весьма приличную по тюремным нормам кормежку, включающую три раза в неделю даже вино, неплохое на вкус знатоков, хотя и не самых известных марок), а душу грызло только беспокойство за обезглавленный полк и особенно за юного Трубецкого, от которого можно было ожидать всего на свете.
«Не застрелился бы в самом деле мальчишка, – озабоченно думал Александр, тасуя в очередной раз уже изрядно потрепанную колоду карт. – Станется с него! Или других глупостей каких‑нибудь не наделал… Собьет ведь с пути истинного его какой‑нибудь Ладыженский…»
Мог ли тогда он догадываться, что мысли эти окажутся пророческими?..
* * *
Заговорщики собрались в одном из домов на окраине Ораниенбаума, принадлежавшем старинному другу графа Толстого художнику Аверьяну Николаевскому, творившему в модной несколько лет назад манере постреализма и неокубизма. Естественно, хозяин в планы господ офицеров посвящен не был, так как в данный момент находился в творческом вояже по землям Королевства Неаполитанского, а карт‑бланш на использование своего загородного дома для любых (как он крайне легкомысленно полагал, амурных) надобностей даровал своему другу по телефонному звонку.
– Позвольте представить вам, господа, нашего нового друга и товарища поручика Трубецкого! Решил, понимаете, примкнуть к нашему движению не в силах переносить мерзость нынешнего бытия…
С такими словами Ладыженский ввел несколько робеющего молодого человека в круг людей, решительно намеревавшихся освободить Россию от злонамеренного деспота в лице ненавистного всем Бориса Лаврентьевича. Некоторые из них, кроме того, имели и более далеко идущие планы, но не особенно торопились посвящать в них остальных. Посмертная слава «героев Сенатской площади» не давала спокойно спать уже не одному поколению гвардейских офицеров…
– Уж не сынок ли вы, часом, поручик, – пробасил из своего угла, где возвышался подобно сторожевой башне щтаб‑ротмистр Новосильцев – седовласый и эффектный кавалергард, самый старший из всех собравшихся здесь, – моего старого боевого приятеля, Николая Орестовича Трубецкого?
– Совершенно верно, господин штаб‑ротмистр, – смущенно ответил Петенька, не знающий куда девать руки. – Вы не ошиблись…
– Тогда я, вслед за Ладыженским, готов замолвить словечко за нашего нового соратника, господа! – громогласно поручился за виденного им первый раз в жизни молодого человека офицер, к своим без малого пятидесяти годам так и не сумевший подняться по служебной лестнице выше штаб‑ротмистра.
Дружески похлопываемый со всех сторон и приветствуемый собравшимися, пунцовый от смущения, поручик, пожимая по дороге множество протянутых рук, пробрался куда‑то в задние ряды и затих там.
– Итак, господа, какова же на сегодняшний вечер будет тема нашего разговора? – подал со своего места голос капитан Семеновского полка Крестовский.